Тридцать
Я даже не заметил станций дня.
И только мысль, назойлива, привычна:
успею ли — и тот ли путь у меня.
Я метался между чужими стеклами,
где отраженья жили не мои.
Я мерил жизнь чужими громкими судьбами
и путал роли, лица и слои.
Те страхи были яркими, но полыми,
как барабаны детской суеты.
Они гремели фразами знакомыми —
и в них почти не пряталось беды.