Мне двадцать пронеслось, как электричка.
Я даже не заметил станций дня.
И только мысль, назойлива, привычна:
успею ли — и тот ли путь у меня.

Я метался между чужими стеклами,
где отраженья жили не мои.
Я мерил жизнь чужими громкими судьбами
и путал роли, лица и слои.

Те страхи были яркими, но полыми,
как барабаны детской суеты.
Они гремели фразами знакомыми —
и в них почти не пряталось беды.

Теперь пришли другие — тихой тяжестью.
Они ложатся камнем на плечо:
успеть не просто выжить между спешкою,
а сделать что-то точное ещё.

И смерть уже не формула из лекции,
не дальний миф за дымкою вестей.
Она стоит почти в соседней секции
и смотрит прямо в линию путей.

И вдруг я понял: в двадцать — карандашиком
я черновик своей судьбы чертил.
А в тридцать я медлительно и страшно
перо к бумаге впервые приложил.

И страхи — это метки на полях.
Я их оставил, чтобы помнить правку.
Но в тридцать я впервые не в черновиках —
и подпись ставлю медленно и ясно.