Хрустальная Марго

А город промок и стоит пустой,
С глазами бездомных собак.
И ты — единственный, кто живой,
Кто делит здесь свет и мрак.

А город не помнит, что значит жить
Без ругани, пуль и драк.
А дом твой — стеклянные витражи,
Уютный большой чердак.

Я тоже, как город, смотрю в тебя,
Впервые попав впросак
И в плен твоих глаз цвета имбиря,
Смеющихся их атак…
… показать весь текст …

Нет в мире счастья большего, чем дом. Чем быть ребенком, чем иметь детей. Чем видеть солнце в небе голубом. Чем мир и правда в ленте новостей. В простых вещах, таких как ночь из звезд, как первый снег, слетающий с ресниц, накормленный тобой бездомный пес, и запах напечатанных страниц… где есть весь ты, есть все твои стихи, улыбка друга, первая любовь, есть боль и ложь, раскаянье, грехи и память, разжигающая кровь.
Любимая работа, теплый дом, чего достиг, добился, заслужил. Нет в мире счастья большего, чем-то, которому ты посвящаешь жизнь.

Не думала, что моё мертвое сердце способно на чудеса,
И вместо того, чтобы быть спасенной, я буду сама спасать,
Что вспомню какая сокрыта нежность у края больной души,
Что мне так захочется к человеку чужому себя пришить.

Не думала, что так растает сладко признанье на языке,
Что сердце забьется, сметая страхи, когда прикоснусь к руке,
Забьется, дыхание перехватит, впервые за много лет,
Не думала, что можно так долго ждать и…
И вдруг получить ответ.

Я с каждым днём отрываюсь больше от теплых черных полос земли, солнце касается смуглой кожи, как я касаюсь твоей любви.
И щурюсь, мысленно улыбаюсь, целую родинку на плече. Ты говоришь «нам с тобой, родная, не хватит высказаться ночей».
Часы смеются, ползут лениво, я всё считаю их про себя. Дышу впервые — чтоб быть счастливой, чтоб не терять ни секунды дня.
Я отражаюсь милей и краше в твоих глазах — это всё всерьез. Совсем другое вдруг стало важным: щекой почуять твой теплый нос, ворчать лишь в шутку, сидеть в обнимку, смотреть как ляжет на пол рассвет. Друзьям показывать фотоснимки, гордясь, что лучше нас в мире нет.
Дарить тепло, отдавать всю нежность, петь колыбельные и стихи, и, надевая твою одежду, самой себе отпускать грехи: когда терялась в отрядах «прочих» и отрекалась от своих чувств…
Ты говоришь мне «спокойной ночи»

И я лечу…

Цинизм — это тонкая шкура, стальная броня. От холода, пустоты и колючих взглядов, как первый огонь береги, береги меня. И я отогрею, правда.
Молчанье — это опора, это стена. Среди наводнений, оползней, молний, што’рмов. Печальнее боли может быть лишь вина. И только молчание может быть громче стона.
Да что мы все философствуем, сядь со мной, в обманчивом мире, обернутом в злую шутку, нас так лихорадит от страха за свой покой, а вечность становится отдыхом на минутку. Мы плачем, смеемся, карабкаемся наверх, срываемся, загораемся, тонем, гаснем… Так часто нам хочется славными быть для всех. Так редко мы замечаем простое счастье.
Цинизм — это панцирь, это литая сталь, за ней и не видно бабочки тонких крыльев, прекрасных, неповторимых, как жаль… Как жаль. Что верить друг другу мы так и не научились.

Рифмы скорчились, почернели, упали пеплом на белый снег, мы стали слабыми в самом деле, мы не способны на скорый бег, мы обманулись в своих надеждах — на землю рухнули облака, наверно, так исчезает нежность, так ночью в окнах вскипает тьма, так дети больше не верят в сказки, а взрослые — в Бога, так год назад — мы были наивны, чисты и ласковы, мы шли сквозь цветущий вишневый сад, мы видели вечность в глазах небесных, мы видели золото на песке, теперь занимаем немного места, бранясь в однокомнатной тесноте.
И рифмы опали сухим листом от первых морозов, от слов случайных, и тонким изысканным серебром укрылись их неразглашенные тайны. Я буду смотреть, как вода в реке становится льдом нехотя и долго. Поскольку наш мир пребывает слеп, когда идут войны, разруха, голод.
я просто иду на твой светлый голос — вот всё, что мне нужно сказать тебе

На двоих одна планета. Ночь укрыла тебя одеялом июльских снов.
У нас утро, туманно и ветрено. Я пишу тебе на выключенный телефон.

Солнце царственно полыхает над горизонтом.
Моя жизнь превращается в лоскуты.
Я читаю в оригинале Шарлотту Бронте
И во всех стихах мне чудишься только ты.

Разучи меня жить, в несвязный поток дыханья
Положи мятный шёпот разлуки и шум дождя.
У нас есть лишь планета, проклятое расстояние
И две стороны света с названием «ты» и «я»…

Мне вбили в сердце парочку гвоздей —
За них цеплялись рукава прохожих.
Но изо всех знакомых мне людей
Нет никого, кто б стал тебя дороже.

И мир застыл — огромный оберег,
Не спасший никого ещё от боли…
Назавтра обещали первый снег.
Блаженен тот, кто ничего
не помнит.

В оконный узенький проём
Суровый ветер скалится.
Знай, всё, что было не твоё —
Отсохнет и отвалится…

Приятелей фальшивый круг,
Любовь ненастоящая.
И зацветёт весенний луг.
Исчезнут дни пропащие.

И сердце песню запоёт.
Душа заулыбается!
А всё, что было не твоё —
Отсохнет и отвалится!
… показать весь текст …

У неба нет на нас больше планов, оно безумно и ледяно, и лишь луна на нем жёлтой раной сочится болью в твоё окно. И нежилая моя обитель скулит по эху твоих шагов, я твой безмолвный нежданный зритель, моя любовь.
Я океан, поглотивший солнце, виновник зим и столетних льдов, но эта буря нас не коснется, моя любовь.
Не знаю, кто напророчил смерти, кто ад и рай разделил на два, а я б делил все на жизнь, где есть ты, и всё что будет, но без тебя. А я бы взгляд твой увековечил, тепло ладоней, румянец щек, и после жизни, и после смерти, с тобой ещё.
У неба нет на нас больше планов, увы мы скомканных два листа. Но ты была идеальной самой, одной из ста. И я пришит к тебе, приколочен, введен опасным лекарством в кровь,
не дай же мне отпустить нас молча,
я твой и точка, моя любовь.