В феврале, когда метель засыпает дороги и стынет ночная тишина, в календаре загорается дата, за которой — чья-то кровь, чья-то клятва и чьё-то «последнее ура».
Эта поэма — не про парады, формальные поздравления и шуточки про «восьмое марта наоборот».
Она — о тех, кто снял полушубок и стал щитом; о тех, кто молчал о сорок первом; о тех, кто сейчас идёт по ночной дороге, просто делая свою работу.

От стылой Нарвы до Пскова, от Рейхстага до гор девяностых, от безымянных окопов до сегодняшних гарнизонов — сквозь строки проходит одна мысль:
мы все — наследники одной пехоты.
Той, что всегда вставала, когда звала труба, и ради одного имени — Родина, Русь, Россия.

Это стихотворение задаёт неудобный, честный вопрос:
«А ты бы встал… когда ударит в кость?»
Пока внутри есть ответ, пока горит вечный огонь и хотя бы одна женщина шепчет сыну «ты мой защитник», этот день будет жить не в открытках, а в сердцах.

«Мы—наследники одной пехоты-Нерушимый завет»

В бездне февральской, где мрак ледяной,
Стоит Россия — гранит и огонь.
Под толщей снегов, под плитой вековой
Дремлет кровь пращуров, как вечный огонь.
Когда гремел восемнадцатый год,
Когда немец рвался к сердцу страны,

Под Псковом и Нарвой, где свистела смерть,
Восстала из пепла дружина весны. Не златые
полки, не рыцари в латах —

Рабочий, крестьянин, шинель да штык.
Но в каждом — раскат Перуна в небесах,
И в каждом — клятва: «Отчизну не сдать!»
Тогда родилась дата — как меч из огня,
Как клич, пробивший гранит времен.

Сначала — красный дар, потом — День Красной звезды,
Потом — гром Советской Армии.
Георгий Победоносец на белоснежном коне
Копьем пронзает пасть дракона.

Черно-оранжевое пламя ленты —
То порох и кровь, что не угаснут и впредь.
Сквозь века, сквозь бури и тьму
Несется тот клич — не смолкнет, не ослабнет:
«За Родину! Встань! Не отдай никому!»

И каждый, кто встал, уже вечен, как храм.
Сорок первый — как молния в грудь,
Сорок пятый — как знамя над куполом тьмы.
Девяносто девятый — скала и гранит,

А ныне — снова горизонт в огне.
В каждом доме — незримый свой витязь молчит:
Дед, что молчал о Берлине и Дне,
Отец, что сжигал письма в ночи,

Сын, что сейчас в метель идёт по войне.
И тот, кто не брал в руки автомат,
Все равно — щит Родины, если не сломлен.
За сына, за мать, за бескрайние просторы,
За то, чтобы вечно звенел наш костер.
Мы — не просто потомки, мы — продолжение грозы,
Мы — эхо тех «ура», что сотрясали эфир.
Мы — знамя, что не гнется под ураганом судьбы,

Мы — рать, что восстает из пепла в зените.
Когда завоет пурга, засыплет пути,
Когда ночь скажет: «Пора умирать»,
Вдруг встанет в груди несгибаемое:

«Еще не конец. Еще будем стоять».
Пусть сегодня
дарят фляги, ножи и вино,
Пусть шутят про «мужской» и «женский» ответ,
Но под каждой шуткой — как сталь подо льдом

Вопрос, который режет сердце наповал:
«А ты бы пошёл…
когда Родина призовет?
Когда тьма подступит к твоему порогу?
Когда скажет: либо ты, либо дети погибнут?»

И если ответ — «да», то ты в том же строю.
Пока женщина шепчет сынишке в ночи:
«Ты — мой воин, мой свет, моя последняя опора»,

Пока Вечный огонь не погаснет в ночи,
Пока Волга течет и не высыхает лед, До сих
пор гремит двадцать третье число —
Не просто число, а живая клятва.
Россия дышит. Россия несёт.
Россия стоит. Россия — живая! Пусть каждая
строка — как удар колокола,

Как залп «Катюши» в предрассветный час.
Две тысячи триста шестьдесят девять букв —
Две тысячи триста шестьдесят девять нас. Всех
тех, кто когда-то, сейчас и потом

Встанет стеной, не дрогнув, не пав:
Россия — жить! Россия — гром!
Россия — вечна! Россия — права!
С Днем защитника, Русь моя стальная.
С днем тех, кто помнит. С днем тех, кто встанет снова.