— Открыла директ с крашем, чтобы поскринить свои выпады. Какой кринж! Закрыла директ.
— Это что-то на новорусском? Нужен переводчик
— Достала берестяные грамоты, чтобы перечитать свои письма возлюбленному.
Испытала стыд окаянный.
Спрятала бересту
И где-то далеко, за горами дури, за морями бесшабашности, в песчаной пустыне, без воды и пищи, пробивается на свет божий росток разума.
Пробивается, надеясь, что рассеются миражи и получит росток
каплю живительного осознания своей надобности.
— Алексей Михайлович, что вы здесь делаете один в такой поздний час?
На скамейке возле нашего дома сидел старик из квартиры, которая располагалась прямо под нашим жилищем. На мой вопрос он развел руками, давая понять, что и сам не знает, отчего вместо того, чтобы почивать в собственной постели, он вдыхает холодный октябрьский воздух в свете уличных фонарей.
— Пойдемте, я вас домой отведу, — предложила я.
— Не беспокойтесь, Наташенька! Домой мне пока страшно не хочется, може…
В масштабах вселенной — песчинки, но каждый несёт в себе мир, мы часть необъятной картинки, над каждым корпел Ювелир. Мы думаем, что нелюбимы, случайны, мы — матричный сбой, но всё же с рожденья хранимы, и ценен для Бога любой. Блуждая в сомненьях и скорби, не ждём ни даров, ни чудес, но странно, мы всё-таки помним, распятый когда-то, воскрес.
Начнётся жатва — дверь не открывай. Илья-пророк запруду остудил. На небе солнце — пышный каравай. В таверне с ведьмой пьет барон Самди. На Патриарших видели кота. И это подтвердит тебе любой. Но сколько на ромашке не гадай — опять же получается любовь. Любовь вокруг — снаружи и внутри. Где есть любовь — там исчезает страх. О ней в вечернем сквере фонари поют на вавилонских языках, что скоро грянет дождь. И будет снег. И снова май, надеждами увит.