Эрих Мария Ремарк

— Плохая погода, — сказал он.
— Нет, — ответила она. — Для меня хорошая.
— Почему?
— Потому что не надо выходить на улицу.

Ты всегда была со мной: любил ли я тебя, ненавидел или пытался казаться равнодушным.

— А пока? Что бы вы хотели делать?
— Ни о чём не думать. И как можно дольше.

Ты, которую я люблю, непостижимый подарок жизни, ты, сделавшая меня более просветлённым, и более бесстыдным, и более тоскующим, ты, нежная возлюбленная, научившая меня любить ночи и сон, ты… Существуешь ли ты вообще и появишься ли ты вновь?

…она посмотрела на красивое, любимое лицо, которому доверяла, не задумываясь. Потом ударила по нему.

«Мир снова пребывает в блёклом свете апокалипсиса, запах крови и пыль недавних разрушений напоминают о себе…
Мир на земле! Никогда об этом не говорили больше и никогда не предпринимали во имя этого меньше, чем в наше время»…

---------------------------------
PS: В современном мире хорошо научились говорить и пропагандировать… Говорят о мире, но только говорят… И если глава государства говорит о «мирном плане», чтобы разрешить конфликт внутри страны, то он и должен быть на самом деле МИРНЫМ, а не танки, армия, солдаты…
Если Мирный план — это ВОЙНА, то значит мир сошёл с ума…

Надо самому себя подбадривать. Никто другой этого не сделает.

— Дорогая моя, — сказал он почти с нежностью. -- Ты не останешься со мной. Нельзя запереть ветер. И воду нельзя. А если это сделать, они застоятся. Застоявшийся ветер становится спертым воздухом. Ты не создана для постоянства.

..
Самая терпимая изо всех разновидностей тоски — спать под твоим одеялом…
.

Ее глаза блестели. Я стоял рядом с ней слушал ее, смеялся и думал, до чего же страшно любить женщину и быть бедным.

Странное чувство испытываешь все-таки в день своего рождения, даже если никакого значения не придаешь ему. Тридцать лет… Было время, когда мне казалось, что я никак не доживу до двадцати, так хотелось поскорее стать взрослым. А потом…

У неё была голубая кровь, плоскостопие, вши, а также дар провидения.

Бессмысленно изводить себя, раз ничего нельзя сделать.

Сострадание ещё не боль. Сострадание — скрытое злорадство. Оно как вздох облегчения: ведь мучаешься не ты и не тот, кого ты любишь

Одиночество легче, когда не любишь.

Основной закон жизни: опасность обостряет чувства.

Её лицо было застывшим и напоминало маску — лицо, чья открытость уже сама по себе была секретом. Оно ничего не прятало, но и ничего не раскрывало, оно ничего не обещало и обещало всё…

Мы увидели Ленца;он притащил в сад раскладной стул, поставил его в кусты сирени и уселся. Его светлая шевелюра и огонёк сигареты резко выделялись в полумраке. Рядом, на земле, стояла чаша с недопитым майским крюшоном и бокал.
-Вот так местечко!-воскликнула Пат.-В сирень забрался!
-Здесь недурно.-Готтфрид встал.-Присядьте и вы.
Пат села на стул. Её лицо белело среди цветов.
-Я помешан на сирени,-сказал последний романтик.-Для меня сирень-воплощение тоски по родине. Весной тысяча девятьсот двадцать четвёртого года я, как шальной, снялся с места и приехал из Рио-де-Жанейро домой-вспомнил, что в Германии скоро должна зацвести сирень. Но я, конечно, опоздал.

Она улыбнулась, и мне показалось, что весь мир стал светлее.

Наставники, которым кажется, что они понимают молодежь, — чистейшие мечтатели. Юность вовсе не хочет быть понятой, она хочет одного: оставаться самой собой.