Анна Сеничева

Спустя молчание и череду потерь,
пройдя огонь, пройдя святые воды,
спасибо, Господи, что я умею — в дверь,
что различаю выходы и входы,

что боль меня пыталась разобрать,
но я упорнее, я из лихого сплава:
заоблачная наблюдала рать,
меняла ставки и кричала «браво».

Спустя молчание, я снова зазвучу
на новый лад, на новые мотивы,
нет ничего страшней, когда молчу,
спасибо, Господи, что мы не все, но живы.
… показать весь текст …

Я тебя отрицаю и ставлю огромный прочерк. Тебя не было и не будет. Мы не знакомы. Я с трудом разбираю свой собственный нервный почерк на подъездной двери нежилого, чужого дома. Не влюбляйся в меня, даже если ты существуешь. Это худшая из затей и безумных мыслей. Я могла бы в тебя поверить в больном бреду лишь, ведь тебя исключают радары и здравый смысл.

Никому не принадлежать и не ставить штампы, с гордо поднятой головой улыбаться встречным. Штурмом брать все дворцы, города, почтамты и слова в…
… показать весь текст …

Крылья хрустальные:
взлёты — падения…
Спят в тишине тополя…
Новорождённые
кружат видения
в храме из хрусталя…

Ветер у инея
выхватил ноты —
[музыка в такт Декабря] -
над моим именем
вьёт привороты,
волосы мне серебря…
… показать весь текст …

ночь расставляет ловушки для сказочных снов, пахнет лиловым шалфеем и сонной травой, и самолётик бумажный расправить готов хрупкие крылья над взлётной моей полосой. рейс в подсознание. выход закрыт запасной. ты пробираешься с кладью ручною в мой сон, смотришь в глаза мои нежно-ореховым взглядом, и, предъявляя посадочный смятый талон, счастье садится на место сводобное рядом: «хочешь кулёк с леденцами и мармеладом»? я достаю тёплый плед из верблюжей шерсти… кажется, мы пролетаем Балтийское море…
… показать весь текст …

Мой друг рисует маяки и белый ветер.
Мы с ним большие чудаки —
горим и светим.

Когда крадётся за спиной ночь липкой тенью,
мой друг рисует синевой
и акварелью.

Оставив позади дома, тепло порога,
мы смотрим, как ползёт луна
шершавым боком.

Мой друг не любит говорить о неудачах:
«Если положено светить,
… показать весь текст …

Если по существу, то vivat, живая! Да, внутри твоё имя не заживает, так и болит каждой буквой и каждым слогом. Трудно уволить того, кто казался богом, кто научился без спроса и стука сниться.
.
Там, где я храню о тебе страницы, всё опечатано. Я туда не пускаю, ты под запретом: неиздан и нечитаем. Ты — просто пепел, который покрылся пылью. Я же — из воздуха, и громыхают крылья наперекор ушибам и гравитации.
.
Там, куда я стараюсь не возвращаться и куда память меня кандалами тянет, я научилась логике расставаний.
Всё хорошо, ты замкнут и обесточен, хоть и являешься каждой несносной ночью. Трудно ломать иллюзии и фантомы тех, кто ещё недавно казался домом.

Прошлое не подлежит возврату.
Кому — возврат?
Мы пережили друг друга,
и потому — v i v a t!

Я мечтаю о Северном Ледовитом… Видишь парус в окне открытом, улетающий за лиман?
Слева облако в виде лебяжьей стаи в указатель мифический вырастает и цепляет меридиан.

Океан качает немые льдины, я врастаю в отмель до середины и, несущие стены внутри раздвинув, затеваю девятый вал. Мне тесны утопии и надежды, и панельный мир, подходивший прежде, до абсурда теперь мне мал.

У меня всегда наготове вёсла, притворяюсь успешно на людях взрослой, изучаю арктические ремёсла и пристрастия северян…

У заснеженных скал горизонт потерян. Если каждому по делам его и по вере, то однажды мои городские двери выбьет Северный океан.

Нам теперь свободно и хорошо, и неважно, что это весёлое шоу не всегда завершается хэппи-эндом. Посмотри, мы сегодня — живые легенды для юнцов из прокуренных школ.

Мы росли независимо от инстаграма, мы кричали под окнами громкое: «Ма-ма! Можно я погуляю со всеми по трубам?»

Мы не знали, что после накроет ютубом, что по Красной проедут огромные танки, что двухтысячные обернутся изнанкой, что случатся теракты, подлодка и Путин, мы попробуем водку под маркой «Распутин».

Мы закончим с отличием средние школы, вступим в эру Макдональдса и Кола-Колы.

Нам, которым сегодня прилично за тридцать, снится детство в бумажных обоях и снится, как в сиреневых заводях плещется лето, как Земфиру включаем на старых кассетах.

Мы поём про ромашки и ариведерчи, и становимся лучше, становимся легче.

И такие молочные ночи разлиты, что для нас все дороги и бары открыты. И никто не умрёт, не сорвётся с причала,
… показать весь текст …

Ягель, ягода вороника, графит небесного полотна, и всё, что видишь, не просто знаки, но абсолютная глубина.

Стоишь и думаешь, что достоин найти покой, а Север дышит седым туманом, живой водой. Ты слышишь каждый прибрежный камень и дикий мох: дотронься и ощути руками — великий вдох.

Уходит море в часы отлива, оставив след, а Север смотрит в тебя навылет и напросвет: не осуждает и не итожит, не лечит тьму, но позволяет пройти по краю, припасть к нему.

Одно лишь важно: чего ты ищешь, зачем пришёл? Дошедший знает, как путь неровен и как тяжёл.

Легенды, ягель и сумрак синий, и серебро, и Север медленно проникает в твоё нутро.

И полуостров вздыхает Кольский, развеяв тишь: «Ну, проходи, раз приехал в гости. Чего стоишь?»

Бог гуляет по небу шагами мерным и у Бога в кармане дыра, наверное. Из неё выпадают на землю косточки, у которых не ядра внутри, а строчечки. Словно Отче натёр их до блеска гладкого, но посеял за облачными подкладками…

И растут абрикосовыми деревьями, не дровами становятся и деревнями, не идут на плетёную мебель, заборы, срубы.
Словно Бог приложил к ним сухие губы, а потом по оплошности и беспечности прорастают словами добра и вечности.

Так деревья выходят книгами и страницами, сам Создатель стволы побелил денницами. Сквозь кору и розовое цветение плодоносят побеги стихотворениями.

Их читают в небесной оранжерее, забывают о неурядицах и добреют, а Старик, улыбаясь, шагает от цеха к цеху и с любовью нащупывает прореху.