Анна Сеничева

Здравствуй, Земля!
Я встаю на крыло
и в небо срываюсь с разбега.
Под куполом звёздное тает стекло.
Читай меня: «альфа» — «омега».

Искрится бенгальская тонкая нить хвостом от заснувшей кометы. Можно я буду тебя любить всеми раскатами лета? Маковым полем пылать на заре ярче лесного пожара… Можно тебе подарить в янтаре кокон небесного Шара?

Быть тебе другом,
причалом,
плечом…
Пятым твоим измерением.
Не говорить с тобой ни о чём, но ощущать подреберьем.
•
… показать весь текст …

В моём городе спутаны провода,
Не доходят до станций сигналы.
Между нами — столпились года,
На которые нас разбросало.
На которых до жути белым-бело,
Монотонно и слишком ровно.
Между нами — следы замело,
Никогда их и не было словно.
И живём в параллельных мирах.
Между нами — не ходят транзиты.
И былое скорбит в проводах:
Обесточено и позабыто.

Просто кому-то всегда не хватает стула: это такая игра, и надо всё делать быстро. Вот Маяковский смотрит в воронку дула, и тишину преломляет финальный выстрел.

Это игра, но правила очень строги: «море волнуется раз», а потом — замри. Вот потолок деревянный, стена, пороги… Кто погасил над Елабугой фонари?

Дети рисуют мелками смешные рожи, крестики-нолики или простые слова. Вот уравнение с неизвестным решил Серёжа, всем доказав: «эта жизнь никому не нова».

Прячься или тебя найдут. Туки-туки. Выход всегда расположен в конце тупика.
Каждый Поэт уходит, оставив звуки и черновые записки, в которых его ДНК.

Говорила мудрая Ахматова
про тюльпан и красоту проклятого,
про отметины на левом подреберии,
почему ты, глупая, не верила?

Говорила Белла Ахмадулина
про героя, что бредёт под пулями,
про жестокость публики и более,
ты же у доски читала в школе их!

В монотонной исповеди Бродского
о любви, где много пошло-плотского,
ничего нет общего со сказами,
что ты видела за скобками-подсказками?
… показать весь текст …

Ни зимы, ни лета, ни планов на личный рост…
50 оттенков серого за карнизом. Город горбит тоннели и новый мост. Ты стоишь восклицательным знаком — в бумажный рост, и небесный ласковый свет на тебя нанизан.

А ты чувствуешь каждый камень, кору Кремля, видишь след столетий, пропущенных через площадь. На четвёртой стадии февраля Пастернаком плачется и полощет.

Ты умеешь кнутом и пряником, ждать молчком, заводиться от полуслова и полувзгляда разноцветным, сделанным в СССР волчком, закалённым в период его распада.

Никогда не берёшь взаймы, не несёшь сумы, веришь в то, что счастье не продаётся. Это внутриутробный баланс перемирия и войны, это пляски босого канатоходца…

У тебя ресницы обожжены.
Потому что под ними восходит солнце.
Восходит солнце.

На какое-то время сойти с орбиты и замереть, разрешить себе быть разбитой и зареветь, снять доспехи и латы, покинуть неравный бой. Быть совсем беззащитной и слабой, но быть — собой.

Разобрать телефонную книгу и адреса: время притянет к правильным полюсам, время — большой магнит, мировой магнат, знает, кто истинно беден и кто богат. Знает, чему равняется курс минут, люди так безрассудно их рвут и мнут,

и потому — не спеши, развяжи одно и у клубка души обнаружишь дно. Это не страшно — спуститься на глубину. Это искусство — красиво идти ко дну.

Мы — покорители мира, монтёры свай.

Отдохни, моя девочка.
Легче уже?
Вставай!

Мне о тебе — ни слова не подобрать. Русые всполохи, хрупкость внезапных запястий. Как я посмею вслух о тебе рассказать?
Краем строки говорю о тебе — «Счастье».

Мне без тебя — до признания не дойти. Нежность моя, заточённая в сдержанном жесте. Что мне до неба, до звёздного конфетти, если висит надо мной ощущение первого — «Вместе»?

Если к тебе перекроен и перешит сбитый маршрут — в никуда — не назначенных странствий.
Что я могу на страницах немых совершить?
Я говорю,
говорю на весь стих тебе — «Здравствуй!»…

Посмотри, как крутится колесо:
состояние абсолютного непокоя,
засыпай на моих руках, и всё,

засыпай — и всё,
я тебя прикрою.

Там минируют аэропорты, метро, тц,
наступают конём и ломают Трою,
миллиарды живут с бессонницей на лице,

засыпай, засыпай,
я тебя прикрою!
… показать весь текст …

Настройки осени просты, — куда уж проще?
Признать падение листвы, пройти сквозь площадь, сквозь затяжные ноябри — к снегопадению. У осени неспешный ритм: раз-два-движение.

Почти забыться на ходу, почти с разбега нырнуть в разменянном году в пространство снега.

Настройки ноября нежны, и эта нежность как предсказание белизны, как неизбежность.

Принять несовершенство дня и слушать осень как продолжение себя в немом вопросе…

Звуки Шопена.
Безлюдная улица.
Небо — гранитный клочок.
Юный Ноябрь от ветра сутулится, нежно сжимая смычок.

Тёмные волосы.
Джемпер без ворота.
Тоненький шрам у виска.
В центр промокшего серого города снежные входят войска.

Рыжие блики британского паба стали немного тусклей, и кто-то пальцами чертит «так надо» на запотевшем стекле. Юный Ноябрь кладёт в чемоданы листья, следы от простуд, чьи-то потерянные талисманы и невозвратность минут.

И на вокзале — билет без квитанции.
Город в плену Декабря.
… показать весь текст …