Анна Сеничева

Будь моим августом и сентябрём.
Будь моей осенью и зимою.
Потанцуй со мной под дождём.
Снегопад раздели со мною.
Будь моим утром цвета зари.
А когда подкрадётся вечер,
Спичкой зажги во дворе фонари,
Приглашая меня на встречу.
Давай ложкой с тобой ковырять облака,
Как пломбир в вафельном стакане.
Будь обязательно! Наверняка!
Будь моим солнцем в кармане.
Будь моим праздником в календаре.
Пусть повседневность бесится.
… показать весь текст …

•••
в том и суть, что я сам тебя приручил.
ты наивна. почти как ребёнок.
и даже свята.
над тобою склонились священники и врачи
и шептали диагноз: «губительная красота».

я тебя усмирял каждый день.
доминантный игрок.
я убрал отпечатки помады с балконных перил,
но оставил тебе револьвер и взведённый курок.
я тобой восхищался и пару мгновений любил.

ты смеялась и знала —
… показать весь текст …

Город наполнен мыслями до краёв,
кажется, ещё миг — и сорвёт петлю, в ворохе пожелтевших опавших слов я собираю по буквам твоё «люблю».

Я собираю по памяти каждый час, ежесекундный слаженный механизм: время — суровый критик — оставит нас, чтобы смотреть украдкой из-за кулис.

Осень холодным небом зальёт окно, азбукой Морзе отстукивая: «Ды-ши». Я созидаю солнечное волокно, чтобы заполнить проспекты твоей души.

Слышишь? Не слышишь? И кто из чьего ребра? Каждый вопрос провоцирует рикошет.
Будущее бредёт за мной по дворам, но всё никак не решится на тет-а-тет.

Мой город помнит твои шаги и слышит забытый смех. Мы замыкаем с тобой круги и прячемся ото всех.
Вокзалы. Площади. Вход в метро.
Держи меня за рукав.
Я знаю тайный пароль ветров и сонных дворов устав.

Мой город прячет твой силуэт в кармане за мостовой. На дождь вечерний возьми билет и встань за моей спиной.

Никто не сможет нас разглядеть из пестрой толпы зевак: волос твоих непокорных медь и мой торопливый шаг.
Никто не слышит, как мы вдвоём стучим на одной волне. Я отзываюсь в тебе — приём!
Приём!
Отзовись во мне.

И только город со всех сторон сожмёт нас в своих руках. Мой город тайно в тебя влюблён и видит тебя во снах. Разливом рек и размахом стай, кружением автострад мы будем ждать тебя.
Приезжай.
… показать весь текст …

…а потом появляешься ты, и летят к чертям постулаты мои, хронология и режимы. И такое чувство, что Господь создавал тебя по частям из того, что особенно мной ценимо.
Неделимо прошлое на ноли, жизнь давно перешла в галоп и куда-то тащит. У меня круглосуточно по тебе болит неслучившееся настоящее.
Научившись падать и вновь вставать, мы не ждём спасения ниоткуда, но сам факт твоего внезапного бытия для меня равносилен свидетельству чуда.
Я не то что теперь смотрю под другим углом, — человека трудно переиначить: каждый якорь, оставленный за бортом, парусам усложняет в разы задачу.

Но какая разница, если ты различаешь мои оттенки и знаешь жесты?
Когда счастье приходит из пустоты, все пустоты ему уступают святое место.

«Мой май запускает воздушного змея: в открытое небо над тихой аллеей летит его маленький бриг. Читает на крыше Хемингуэя и думает: „Если я повзрослею, я буду, как этот старик“. Май в мятой рубашке зелёного цвета — в карманах стекляшки, цветы и конфеты, в коробке от спичек — жуки. Мальчишки хранят теплоту и секреты и верят в волшебные амулеты, и очень не любят шнурки. А май любит крекер, кисель из брусники, варение из одуванчиков диких и искры ночного костра. Бренчит на гитаре мотив Коста-Рики про поиски золота и бледноликих. Мальчишки не спят до утра.

Взъерошены волосы, солнце садится на острые плечи, и детские лица по цвету похожи на медь.
Май самый счастливый: смыкая ресницы, клянётся на каждой шершавой странице —
быть искренним и не взрослеть.»

Я скажу тебе прямо и просто —
Так, как сама это понимаю:
Да не важно, какого ты роста
И какого ты вероисповедания.

Важно то, что оставишь детям
И каким словом вспомнят люди.
Важно то, что на этой планете
Во второй раз тебя не будет.

Безразлично, какого ты века:
И двадцатого, и двадцать первого!
Видеть я хочу Человека —
Настоящего. Сильного. Верного.

Я не сложная. Я — многоэтажная.
Есть люди — в один пролёт: всё просто, без лабиринтов.
А во мне — лестничных пролётов — не счесть (лети — не упрешься в стены).
Душа — небоскрёб (оттого и скребёт; оттого и — небо!).

Господи Боже,
небо, как простыня,
пахнет морозной ночью и январём,
слышишь, смеётся кто-то,
возможно, я

если не занят,
давай посидим вдвоём

Господи Боже,
держи меня между снов,
руки на мою голову возложи,
снежное море вышло из берегов
и затопило первые этажи
… показать весь текст …

Каждый вечер в мой дом приплывает туман и ворует предметную резкость, залезает ко мне на плетёный диван, поправляет изгиб занавески. Говорит о мирах, где звенят васильки, где теряется цвет иван-чая, где на ржавой цепочке у края реки волны рыжую лодку качают.

Я всё больше молчу, берегу тишину от ненужного звука и слома, и летит без оглядки, летит в вышину моё данное вечности слово.

Забываю болезненные имена, чьи-то резкие нравоучения. У меня есть спасительная тишина, только это имеет значение.

И стоит истуканом в колонке вода, и гуляет за берегом эхо…
Я бы тоже уехала, только куда из тумана такого уехать?

Спустя молчание и череду потерь,
пройдя огонь, пройдя святые воды,
спасибо, Господи, что я умею — в дверь,
что различаю выходы и входы,

что боль меня пыталась разобрать,
но я упорнее, я из лихого сплава:
заоблачная наблюдала рать,
меняла ставки и кричала «браво».

Спустя молчание, я снова зазвучу
на новый лад, на новые мотивы,
нет ничего страшней, когда молчу,
спасибо, Господи, что мы не все, но живы.
… показать весь текст …

Я тебя отрицаю и ставлю огромный прочерк. Тебя не было и не будет. Мы не знакомы. Я с трудом разбираю свой собственный нервный почерк на подъездной двери нежилого, чужого дома. Не влюбляйся в меня, даже если ты существуешь. Это худшая из затей и безумных мыслей. Я могла бы в тебя поверить в больном бреду лишь, ведь тебя исключают радары и здравый смысл.

Никому не принадлежать и не ставить штампы, с гордо поднятой головой улыбаться встречным. Штурмом брать все дворцы, города, почтамты и слова в…
… показать весь текст …

Крылья хрустальные:
взлёты — падения…
Спят в тишине тополя…
Новорождённые
кружат видения
в храме из хрусталя…

Ветер у инея
выхватил ноты —
[музыка в такт Декабря] -
над моим именем
вьёт привороты,
волосы мне серебря…
… показать весь текст …

ночь расставляет ловушки для сказочных снов, пахнет лиловым шалфеем и сонной травой, и самолётик бумажный расправить готов хрупкие крылья над взлётной моей полосой. рейс в подсознание. выход закрыт запасной. ты пробираешься с кладью ручною в мой сон, смотришь в глаза мои нежно-ореховым взглядом, и, предъявляя посадочный смятый талон, счастье садится на место сводобное рядом: «хочешь кулёк с леденцами и мармеладом»? я достаю тёплый плед из верблюжей шерсти… кажется, мы пролетаем Балтийское море…
… показать весь текст …

Мой друг рисует маяки и белый ветер.
Мы с ним большие чудаки —
горим и светим.

Когда крадётся за спиной ночь липкой тенью,
мой друг рисует синевой
и акварелью.

Оставив позади дома, тепло порога,
мы смотрим, как ползёт луна
шершавым боком.

Мой друг не любит говорить о неудачах:
«Если положено светить,
… показать весь текст …

Если по существу, то vivat, живая! Да, внутри твоё имя не заживает, так и болит каждой буквой и каждым слогом. Трудно уволить того, кто казался богом, кто научился без спроса и стука сниться.
.
Там, где я храню о тебе страницы, всё опечатано. Я туда не пускаю, ты под запретом: неиздан и нечитаем. Ты — просто пепел, который покрылся пылью. Я же — из воздуха, и громыхают крылья наперекор ушибам и гравитации.
.
Там, куда я стараюсь не возвращаться и куда память меня кандалами тянет, я научилась логике расставаний.
Всё хорошо, ты замкнут и обесточен, хоть и являешься каждой несносной ночью. Трудно ломать иллюзии и фантомы тех, кто ещё недавно казался домом.

Прошлое не подлежит возврату.
Кому — возврат?
Мы пережили друг друга,
и потому — v i v a t!

Я мечтаю о Северном Ледовитом… Видишь парус в окне открытом, улетающий за лиман?
Слева облако в виде лебяжьей стаи в указатель мифический вырастает и цепляет меридиан.

Океан качает немые льдины, я врастаю в отмель до середины и, несущие стены внутри раздвинув, затеваю девятый вал. Мне тесны утопии и надежды, и панельный мир, подходивший прежде, до абсурда теперь мне мал.

У меня всегда наготове вёсла, притворяюсь успешно на людях взрослой, изучаю арктические ремёсла и пристрастия северян…

У заснеженных скал горизонт потерян. Если каждому по делам его и по вере, то однажды мои городские двери выбьет Северный океан.

Нам теперь свободно и хорошо, и неважно, что это весёлое шоу не всегда завершается хэппи-эндом. Посмотри, мы сегодня — живые легенды для юнцов из прокуренных школ.

Мы росли независимо от инстаграма, мы кричали под окнами громкое: «Ма-ма! Можно я погуляю со всеми по трубам?»

Мы не знали, что после накроет ютубом, что по Красной проедут огромные танки, что двухтысячные обернутся изнанкой, что случатся теракты, подлодка и Путин, мы попробуем водку под маркой «Распутин».

Мы закончим с отличием средние школы, вступим в эру Макдональдса и Кола-Колы.

Нам, которым сегодня прилично за тридцать, снится детство в бумажных обоях и снится, как в сиреневых заводях плещется лето, как Земфиру включаем на старых кассетах.

Мы поём про ромашки и ариведерчи, и становимся лучше, становимся легче.

И такие молочные ночи разлиты, что для нас все дороги и бары открыты. И никто не умрёт, не сорвётся с причала,
… показать весь текст …

Ягель, ягода вороника, графит небесного полотна, и всё, что видишь, не просто знаки, но абсолютная глубина.

Стоишь и думаешь, что достоин найти покой, а Север дышит седым туманом, живой водой. Ты слышишь каждый прибрежный камень и дикий мох: дотронься и ощути руками — великий вдох.

Уходит море в часы отлива, оставив след, а Север смотрит в тебя навылет и напросвет: не осуждает и не итожит, не лечит тьму, но позволяет пройти по краю, припасть к нему.

Одно лишь важно: чего ты ищешь, зачем пришёл? Дошедший знает, как путь неровен и как тяжёл.

Легенды, ягель и сумрак синий, и серебро, и Север медленно проникает в твоё нутро.

И полуостров вздыхает Кольский, развеяв тишь: «Ну, проходи, раз приехал в гости. Чего стоишь?»

Бог гуляет по небу шагами мерным и у Бога в кармане дыра, наверное. Из неё выпадают на землю косточки, у которых не ядра внутри, а строчечки. Словно Отче натёр их до блеска гладкого, но посеял за облачными подкладками…

И растут абрикосовыми деревьями, не дровами становятся и деревнями, не идут на плетёную мебель, заборы, срубы.
Словно Бог приложил к ним сухие губы, а потом по оплошности и беспечности прорастают словами добра и вечности.

Так деревья выходят книгами и страницами, сам Создатель стволы побелил денницами. Сквозь кору и розовое цветение плодоносят побеги стихотворениями.

Их читают в небесной оранжерее, забывают о неурядицах и добреют, а Старик, улыбаясь, шагает от цеха к цеху и с любовью нащупывает прореху.