Антон Зоркальцев

Если дед Мороз меня спросит под вечер, что
я за этот год научился делать, — шутливо-грозно, —
я скажу: крохи жизни ловить, как снежинки ртом,
поднимать с сугробов глазами упавшие звёзды.

И не требовать большего — большего не дано,
обжигает мороз обманчивых обобщений.
У всего есть двойное, тройное, сотое дно,
но над ними всегда незапятнанность ощущений.

Пока подбираешь слова, осторожно, степенно,
чтоб каждому были молитвой и всем — как девиз,
рождается утро из серой полуночной пены
и просит молчанья, а после — молчанья на бис.

И через одежду проходит морозная правда,
что всё ещё — детство, что детство — озябшая дрожь,
ты весь — незаметность и слабость, и надо, чтоб рядом
открылась бы дверь — так внезапно, что точно зайдёшь.

И чтобы была эта дверь непременно чужая,
и чтобы трещание дров было слышно в печи,
и чтоб эту дверь — ненавязчиво так — придержали,
пока ты ботинки от снега трясёшь и молчишь,
… показать весь текст …

Дочь морозом дышащего вечера,
здесь — добрее, чем за сотню вёрст,
ночь глазами чьими-то доверчиво
смотрит на тебя, в тебя и сквозь.

…И не ночь, а все святое самое,
и не взглядом, а из всех светил,
просто нам заметен высший замысел
в том лишь, в чём хотим его найти.

Нет манящего дыханья полночи
в шорохе пролистанных страниц.
Это не отыщется — исполнится,
сообщает исповедь ресниц.
… показать весь текст …

Ты один меня знаешь,
обезлюдевший город.
Твоя тень — к моей тени.
Только тени честны.
Лишь одни тени наши
признают иллюзорность
всех своих воплощений
и реальность стены.

Потому что все дали —
это те же ограды.
Из вольготных пристанищ —
этот ласковый мрак.
В небе, правда, остались
… показать весь текст …

Крайности

Мир переменчив. Неизменен бой
двух крайностей контакта со мирозданьем.

День. Улица. И стойкость осознанья
того, что мир — тебе, к тебе, с тобой.

Всё это — первая. Страшней вторая,
всегда ей вслед спешащая прийти.
Ночь. Лампа. Тесно. И укор картин.
А тьма, что смотрит в окна, — гигантизм.
Мир не с тобой.
Но мир тобой играет.
… показать весь текст …

Если юмор сброшен до поры,
и остались помыслы нагими,
чувствами спускаюсь во дворы,
и в леса, и там шепчу не имя,

а названья со знакомых карт,
в них ища поддержку и опору,
Надо их понять.
Не отпускать.
Я держусь за города и горы,

за речные эти витражи,

лабиринт коры любого дерева,
… показать весь текст …

Инструменты — по кругу. Придётся немного поднять
на доспехах иронии вечных улыбок забрало.
И пробьётся мотив сквозь железо ушедшего дня.
И хотя в наших стилях печали похожего мало,

но на лезвии бритвы, конечно же, вся красота —
поднимается сердце по лестнице песенных лезвий.
На вершине — рефрены, как яблоки в райских садах,
погрузят в полутранс и спасут от душевных болезней.

Каждый раз, предвкушая, как грусть наша будет светла,
призываем мотивы пророческих этих посланий —
что кончается всё, только память, застыв у стола,
держит пламя свечей наших взглядов, упрямое пламя.

Мизера мифы, шифера шифры.
Нового марта старые цифры.
Новые строки нового марта —
в новые книги,
в новые чарты.

Новые строки — старые темы,
руки и взгляды, дороги и стены.
Старые темы — новые чувства —
шёпотом,
гулом,
грохотом,
хрустом.
… показать весь текст …

Как будто трещиной пронизан
морозный купол над землёй.
Носитель духа романтизма
теперь не парус — самолёт.

И оба всё равно в дороге
нашли единственный покой,
где спрятан горизонт широкий
за вечной белой пеленой.

Как в этом снеге непролазном
трещит от света голова,
так всё вокруг — сплошная ясность,
противящаяся словам.
… показать весь текст …

Из дома — домой. Из привычного города — в город,
который привычней стократ, если брать по годам.
Весь день будто вечер: дождит. Прибываем нескоро.
Дороги двойная печаль: и не здесь, и не там.

Дрожа то и дело от радости или испуга, —
родимый мой дом, ну какой ты теперь примешь вид? — 
прижмусь я ушами к железнодорожному стуку,
как будто бы к сердцу, трепещущему от любви.

Неровные стыки. Неравные планки и шансы.
Судьба затаилась, как хищница перед броском.
И кажется, жизнь — это только искусство прощаться
и таять в тумане, надеясь на новый восход.