Лина Сальникова

Имя твое бы высечь на сердце загодя —
не страшно тогда и в жизнь, и в другие странствия.

Солнце дрожит в небесных весенних заводях, и дрожь эта требует чуткости и участия.
Имя твое шифровать бы татуировками — деревом Тургора, пятой стихией — в памяти.
Солнце сегодня робкое, небо робкое, тихо дрожат от легкого ветра заводи.

Загодя, вырезать имя на сердце загодя,
чтобы не страшно ни в омут, ни в жизнь, ни в заводи.
Чтоб на изнанке, твердой рукой записано,
пульсировало и вело за дрожащей высью нас.

И в свете счастливого, и среди мрака лютого —
чтоб помнить, как я, несмотря ни на что, люблю тебя.
… показать весь текст …

Мне нравилось не догонять себя, не тратить время попусту на это. Быть сразу всем, везде, нарушить ритм, исправить ритм и, только ритм исправив,
быть против правил,
как всегда до это…
Во все глаза влюбляя и любя.

Беру ли я теперь иной разбег, иную высоту себе наметив — не знаю; только я одна в ответе за то, чтобы не изменить себе.

Чтобы, меняясь, помнить наизусть чужой испуг, и нежность, и объятия.
И помнить про себя, что мне не хватит
способности отказывать.
Безу-
мне-
если это отрицать. Отдернуть руку, догонять себя же.
… показать весь текст …

У меня есть идея — спорим, тебе понравится.
Ты пока не поймешь, упускающий связь детальную.

Я ее собираю в соцветия, словно травница — постепенная перспектива, дорога дальняя.
Слово действует медленно, если оно обронено в нужный час, прорастает и ноет тоской сердечною.
В подходящий момент все задуманное откроется — и тогда уже сопротивляться, конечно, нечего.
Наша разница в том, что ты вновь пренебрег деталями, но они, как пыльца, растираются между пальцами
и дурманят, зовут тебя в новое испытание.

Пожалеешь, конечно.
Но, спорим, тебе понравится.

Сегодня листву не колышет, ты дышишь тише,
ты режешься о согласные, как о бритву.

Вселенная не мешает, поскольку слышит, как тебя вдоль рассекают иные ритмы.
Вписаны в шарж апрельской архитектуры, мы продвигаемся к летнему коридору.
Зелень, сквозняк, повороты, мы много курим — дым заменяет нам сложные разговоры.
Дым затемняет нам лёгкие эпизоды, каждому добавляя локальной драмы.
Зимы уходят, откашляв итоги года, чтобы представить улучшенную программу.
Сегодня мы клинопись мшистая меж камнями, мы затхлая влага подъездов, открытых веснам.
Колючий ольшаник из мыслей в молчащей яме, царапая нас изнутри, дотянулся к звёздам.
И мы, размотав колючее и больное, надеемся на понимание или жалость.

Все ледяное оттает.
Потом заноет.
… показать весь текст …

Время почти нелинейно, идёт непросто:
что-то размыло границы, и мы поплыли.

Мы кутались в зиму, сердцем кормили монстров, мы перегрелись, выгорели, остыли.
В городе тихо — только дожди по листьям. В оставшемся сердце живут семена и всходят
переболевшим,
новым,
несмелым,
чистым
солнцем на изменившемся небосводе.

Не бойся, не думай о том, что нас будет ждать,
не верь, что финал оговорен и однозначен.

Все наши истории, люди и города, когда-то смешавшись, сумеют звучать иначе.
Представь, что ты вышел однажды в такой астрал, открыл часовой, неизведанный нами пояс,
где каждая мысль и каждая связь остра, где ты покупаешь билет на возможный поезд
и едешь сквозь осень, подводишь в ней механизм — и стрелки послушно считают часы до встречи.
Представь, что однажды ты просто выходишь из всех мер и систем, чтоб меня обнимать за плечи.

Не бойся, что будешь обыденным и простым, наскучишь мне, пережитый, и станешь прошлым.

Мы просто не можем пройти с тобой и остыть.

Любой из нас лжет, если знает, что будет брошен.

Если ты начинаешь слушать —
подбираешь к себе ключи.
Мир внутри, или мир снаружи —
одинаково не молчит.
Ты бредешь, через мир усталым,
глухотой переполнен зря,
и не знаешь, что нужно мало —
слышать, что тебе говорят.
Ты идешь, не бросая взгляда, солнце
катит свой шар в зенит.
Сотни мелких частиц горят, и пыль
клубящаяся звенит.
Ветер льется по руслу улиц,
наполняет их и шумит.
… показать весь текст …

Из океана, из тёмных его глубин
мы выплывали к песчаной полоске света.

Когда «нелюбим» приравнивалось к «убит», водные девы шептали «не слушай это».
Из каменных башен, страшных не наших снов вырвались птицы и разлетелись эхом.
Когда кто-то пел, что мы ляжем на это дно, мы отвечали звонким счастливым смехом.
Мы превращались в тени, тащили сеть, тёплыми пальцами грели морские капли.
Нет ничего страшней, чем простая смерть — разве что смерть, разыгранная в спектакле.
Мы выходили в светлое из глубин, вода отступала с ненужным нам больше сором.

Они говорят «не люби», я пою — «любим».

Мой внутренний голос слышнее любого хора.

Происходит музыка, магия, что-то важное.
Переломное, непреложное и огромное.

Этой осенью многие вещи — не то, чем кажутся, потому что она открыта потустороннему.
Чьи-то письма дошли сквозь годы, сбылись пророчества,
ведьмовство, колдовство, не иначе — мы стали зрячими.
Из обрывков, намеков и нот возникает точное ощущение нашего нужного настоящего.
Ведьмовство, колдовство, то ли магия, то ли музыка — мы шагнули в сегодня из прожитого вчерашнего.

Слишком узким нам стало то, что казалось узнанным.

Переломный момент.
Двоемирие.
Путь бесстрашия.

Это она, и она в него влюблена.
Бури — ничто по сравнению с ней самой.

Она набегает буквами, как волна: прочти ее всю и не тронься потом умом.
Это она, по словам ему, поделом. Кипучая синь и страсть у нее в глазах
сердце ему завязала морским узлом — он все пробует развязать.
Это она, и тюрьма ему, и приют. Куда бы ни делся, везде ею с толку сбит.
Он несколько раз рычал на нее «убью», сдавался и шел любить.
Бури — ничто по сравнению с ней самой. Как, впрочем, другие, побег, тишина, стена.

Он пробовал этим ее заглушить — не смог.
Он пробовал перебивать ее, но умолк.

Поскольку повсюду,
… показать весь текст …