Лина Сальникова

Все верно, соразмерно нашим силам.
Все названное кажется возможным.

А простота нам тем и отомстила, что в равной доле в ней таится сложность.
И мир не бел, как чистый лист небесный. И мир не черен, как перо воронье.
И в нас самих есть дерзкое — от беса и капля света, смешанная с кровью.

Сложить себя из вечных преломлений, учить руками камушки и стекла.
Касаться губ, ложиться на колени и позволять себе сбываться теплым.

Нам не играть ни в демона, ни в бога, ни в рулевого на Его ковчеге.

Нам дали мало, только это — много:
всего лишь жить в каком-то человеке.

Carpe diem. Чудотворство у нас в крови.
Мы — сечение золотое, значенье пи.

Циферблат, как гнездо, по законам вселенной свит. Мы посмотрим на стрелки — и время, затихнув, спит.
Не считай ни часов, ни имен — будь в любом из них. Не жалей ни о чём, на декабрь в себе мудрей.
Каждый с тем, с кем и должен, все время соединим. Каждый каждому на пути его — оберег.
Мандариновый сон, горечь корок, прохлада дня для коснувшейся снега, согревшей его руки.

Carpe diem. Храни меня так, как любовь хранят.

Carpe diem. Я тоже запомню тебя таким.

Это город мучителей, светлых и прокаженных.
Порождающих тени, гадающих жизнь по снам.

Были женщины — сладко любились — да всё не жены. И была я не женщина — названая жена.
Много званных — звенит разговорами перекресток. Там, где кто-то становится избранным, мир молчит.
Было много таких, с кем мне скучно и слишком просто. И тебя не бывало — любимого из мужчин.
Это город, где все отпечатки впитали камни, где восток освещал им с утра седину висков.

Мы учили любовь, как обряды кровопусканий. Мы умели любовь, как всевластие и покой.

Никого не бывает ближе из тех, кто выжил. Никого мне не надо так искренне, как тебя.
Это город таких, кто умел подниматься выше, кто любил, не любя, и совсем не любил, любя.
Поцелуй его вечно холодные мостовые — нам в дорогу, которой не видно конца и дна.
… показать весь текст …

важно лишь то, что ты можешь или не можешь.
все остальное — дежурно и прикладно.

ты, как и я, человек с оголенной кожей. ты проводник и мерило, двойное дно.
жил бы иначе, когда бы ты мог иначе, не замыкался, от боли не голосил.
но как-то дошло же, что выделен, предназначен — а, значит, пришло, что на это хватает сил.

все сквозь себя — через поры и до частицы.
все из себя — в троекратном даешь вовне.

стонешь, рычишь, обещаешь освободиться — смотришь потом, а без этого страшно нем…
… показать весь текст …

…Любви не бывает больше,
чем ты можешь вместить и, рождая, отдать другому…

Здравствуй, Доу. Иная стадия врачеваний.
Я почти что монах шао-линя, скиталец мыса.
Затяжных две недели в молчании и нирване.
И я рад, что почти что ни в чем нихрена нет смысла.
Потому что о главном теперь я б молчал веками.
Потому что оно теперь — в центре и на примете.
Каждый день я теперь просыпаюсь, как гладкий камень,
как лучом по щеке поглаженный на рассвете.
Всё — вертеп, если ходишь кругами по вязкой лаве
скучных толп, одинаково серых, чтоб отличаться.
Отойдя от краев этих ярма…
… показать весь текст …

февраль пять лет спустя — скрипучи половицы,
расстегнуто окно — февраль пять лет спустя
такой же, как и тот, не переставший сниться;
морозные слова у кадыка хрустят,
а под ногами — снег. въедаются подошвы
в подтаявшую стынь, в растопленную муть.
со мной всегда есть я, какого вспомнить тошно,
и я, каким себе я нравлюсь самому.
давай на пятый круг, раз все опять сначала?
конец споем в конце. куда нам, брат, спешить.
я помню: в первый раз мелодия звучала,
такая, как сейчас. я, февралями сшит,
небрежно, на авось, как скрученные нити,
держу внутри себя несбывшихся людей.
… показать весь текст …

Из мутной заводи Патриарших,
в давно назначенный день нисана,
земля пускает сквозь мир бесстрашных — прибить к крестам их, пропеть осанну —
неслышной поступью, жаждой платы, служить уроком, сказаться устно.
Чтоб снова встретить глаза Пилата и разглядеть в них простую трусость.
В броне по пояс под тканью тоги, зажав и нежность свою, и зверя,
он так боится себя и бога, в нем уместившихся в равной мере.
Он так печален и безутешен, убив от ужаса тех, кто вызнал,
что он всегда остается между, не дав себя ни одной из жизней.

Ладонь затянет, веревки трутся, однажды преданный, снова спасшись,
рукой касается сердца труса.

«Потом я выбьюсь опять из ритма —
так манит ночь, горячеет кровь.

Мой Мастер, что с твоей Маргаритой? Скажи мне, где мой покой и кров.
Сидеть у ног, обнимать колени, пускай молчание — вечно длить.
Бывает так, что на преступленье готов, чтоб только в другом могли
ожить все звуки, слова — и сила вернула к жизни, звала к борьбе.
Мой милый Мастер, я не простила печаль твою бы самой себе,
твою любовь, одинокий город, что ты мучительно далеко.
На Патриарших весною вспорот лед, выходящий из бе…
… показать весь текст …

Все, что когда-то хотело орать и биться,
потом — затихать, убаюкиваться, ласкаться,
теперь превратилось в мелкий блестящий бисер,
испорченность пересказов.

Не подкреплен ни паникой, ни покоем, внутренний мир замирает в своих руинах,
где каждая трещина, каждый кривой осколок пока что имеют имя.
Катятся бусинки, сыплются вниз сквозь пальцы, не остановлены кем-то в момент полета…

И можно теперь прилюдно не убиваться.
Это и так убьет нас.