Лина Сальникова

И в лицо не смотри мое…
Сжалься да отпусти, умирать или нет,
только боль моя чище смерти.
Я несу ее хрусталем у себя в горсти мимо,
мимо того, кто и так ее не заметил.
Сколько ж можно любить?
Сколько можно любить вот так — невпопад,
безнадежно ненужно, как будто скошен?
Так, как будто у тела отняли тень и стать,
что там тень — как будто с тела содрали кожу.
Разве можно терять на пути его, там, где стих ветер,
оземь разбился клекотом ястребиным
от того, что и не был моим он?
Прошу, пусти.
… показать весь текст …

И в каждом будет суровый ветер,
нордичен, едок, упрям и зол.

Нарушит связи, разрежет сети, разденет ветви, швырнет песок
на стылой пустоши прямо оземь, подхватит шторы, нырнет в окно…
И каждый, спрятавшись, пусть попросит себя и ветер лишь об одном:
чтоб стало тише, ясней и проще дышать и думать, любить — простив.
Чтоб ровно каждый, кто ныне ропщет, сжимая ветер в своей горсти,
вдруг стал нежнее, теплей, ранимей, но смог осилить любую боль.

Чтоб не случалось идущих мимо.

Чтоб каждый сделался, словно бог —
не во всевластии и расправах, а в милосердии — и уже
… показать весь текст …

Я становлюсь забывчивой и усталой, не помню названий, не радуюсь… И еще:
мне кажется, я достаточно долго знала, что можно уткнуться тихо в твое плечо. -
Поэтому я слаба. Только эта слабость не делает нас ни крепче, ни горячей.
Любая любовь начинает казаться адом,
когда превращается в вечное «а зачем?»

*Письма на ночь

Сейчас, когда часы — это весенний дождь и апрель — это расстояние между нами, я особенно люблю говорить с тобой, пока ты спишь. Человеки никогда не разговаривают с чужими спящими, только со своими. Если дождь положить на горизонталь, он похож на страничные швы и морской штиль. И об этом необъяснимо хочется рассказать.

Спящим своим обычно говоришь вот о таких вещах, которые становится возможно замечать, потому что много молчишь у границы апреля, за которую нельзя, думаешь о не х…
… показать весь текст …

Это проще людей, эффективнее волшебства:
не тянуться к чужому, не путаться, не спешить.

Если жизнь превращается в слово — не верь словам. Говорящим без дела своей не давай души.
Это проще простого — угадывая родство по каким-то чертам, очевидным для вас двоих,
захотеть и решить называть человека «свой» и позволить ему тебя называть своим.
В этом мире мейнстрима, где каждый второй — не в ритм, каждый пятый — красиво пойман на тонкой лжи,
делай все, что ты хочешь, но только себе не ври про таких, кто в тебе рождает любовь и жизнь.
В нашем небе опять распускаются облака, словно вишня цветет, белоснежно зовет апрель.
Я ждала тебя издалека и наверняка. Если можешь все это — приди и меня согрей.
Это проще людей, не живущих своим умом, от фальшивости будней сбегающих прочь с ума.

Приходи в мои руки, как будто пришел домой.
Становись моим домом, придя меня обнимать.

Опять воруешь у себя слова,
чтоб ими можно было целовать
того, в ком ни жива и ни мертва,
когда в висках — сердечные удары.
Опять твой график сух, а голос нем,
течет вода по проводам фонем.
И если с вами вновь чего-то нет,
так потому, что не дается даром.
И вот ты разбираешь свой паром
из мертвых слов, чтоб чуять, как остро
седьмое небо под его ребром,
чтобы под этим небом лечь и греться.
Сушить весло и знать, что вам свезло —
настолько вас убило и спасло
… показать весь текст …

открыть другими
Лина Сальникова
Такая жизнь таится между строк,
меж складок мира греется лучами,
что до шестого чувства все остро, на каждый вздох вселенной отвечает.
Такой прилив тепла и простоты, готовность шага в новый перекресток,
что помолчать, вбирая, не остыть, касаться мира, словно моря — остров
песчаным боком, вокхим и земным, сырым от влаги соли, слез и пота.
И быть любимым, солнечным, иным, не умирающим — живущим от чего-то.
Моей руки касаясь, улыбнись, моим глазам поверив, дай мне имя.

Да будет свет сочиться в наши дни,
чтоб их для нас открыть совсем другими.
13.05.15

мир — невесомые кружева паутин,
цепко натянутых между осенних веток.

мы всегда выбираем, чем и за что платить, но не всегда наперед узнавая это.
хочешь — лети в эту сеть, попадай крылом, тронь ее прикосновением чутких пальцев.

но знай: все так зыбко, что равно всегда могло
либо убить тебя, либо само порваться.

Весна рассеяннее и тише,
на плечи моря ложится медь.

И что другим про меня не слышно — я не успела ещё суметь.
Здесь клейкий воздух, о нас не знают ни понаслышке, ни из газет.
И лишь дрожит высота земная, а все идут на неё глазеть.
Мы вышли в люди — зачем нам перья? Зачем нам в небо макать крыло,
когда все страхи и суеверия всегда держали небесный флот?
И вот, напоенные земными простыми радостями, мы так
друг друга любим — чтоб пальцы ныли в низу горячего живота.
И это всё. Что ещё нам надо — каких регалий и картотек,
когда мы так научились падать,
что слаще этого не взлететь?

И ждут такси, и курят в тишине.
Себя макают в мутный свет перронов.

А я все думал: кто-то помнит обо мне настолько долго, что не дышит ровно?
Я был ли чьим-то звуком, теплый смех рождал ли в ком-то, делал день светлее?
Хотел ли кто-то ждать меня и сметь сказать «с тобой — ни о минуте не жалею»?

Над миром — ночь, под сапогами пыль. Земля мягка, бесшумна, словно войлок.

И я забрел куда-то и забыл,
в ком я — живой, да и вообще — живой ли.