Лина Сальникова

дымной очереди бесконечных часов и дней,
где отдельная мысль тончает в одном окурке,
знаю я, как ветшает надежда, сходя на нет,
словно снег, рыхло легший на улицы в Петербурге.
Эту данность не нас, будто изморось, ртом ловить
до решений, что право имеешь — и стать бедовей.

Преступление, совершенное по любви,
может быть наказуемо только одной любовью.

Говорят, что никто в любимом не виноват.
Мы, себе запретившие всяческие слова,
разговоры проходим, как путники — перевал,
над которым туманом стелется тишина.

Мы молчим друг с другом, друг в друге всегда звуча,
признаваясь, как долго каждый из нас скучал,
как становится нежность: озвученной — горяча,
и как этого звука теперь не хватает нам.

Ветер лег вдоль земного взъерошенного крыла,
я так долго ждала, что однажды не ждать смогла.
Рассказать бы тебе, как на сердце чужом игла
моя пишет слова так, что больше нельзя стереть.
… показать весь текст …

За чертою ночи горят костры, и остер костер, и клыки остры
у могучего зверя на кромке тьмы, где сегодня ночлег обретаем мы.

Ровно в полночь бывает неровен час, если тут, на ночлеге, черед встречать
этот яростный взгляд, этот быстрый бег — обнаружив, что хищник живет в тебе.
Бейся в крике, как птицу, лови свой крик, если все еще режет и не привык,
что, от кромки до кромки меняя мир, все равно не вернешься, чтоб жить с людьми.
Все равно ты им — дикий, себе чужой. Кровь на горле их, горло по…
… показать весь текст …

Вот она — я, смотри. Я сейчас тебе улыбнусь.
Сквозная осень вокруг —
люби и соседствуй с нею.
Нет ничего ценней, чем
рождать в себе тишину,
чтоб слышать себя в себе, понимать себя все
яснее.
Сегодня я стану тише,
поняв в себе сотни
чувств.
Слово, что
бесконтрольно, похоже
на вспышку зарев:
мелькнет и погаснет. Я так много уже сказала…
… показать весь текст …

И чтобы помнить твой голос теплый,
нам можно даже не говорить. Осенней ночью мутнеют стекла — так ты горишь у меня внутри.
Так я дышу тобой, помню — вот он,
рукой дотронуться и понять. Скажи мне, есть ли в тебе хоть что-то,
что ищет только одну меня?

Сорок восемь часов до весны — день стоит, высок.
Приподняться и целовать тебя в подбородок.

Мир меняет фасон, взгляд — на ласковый, и лицо —
на такое, какое вчера не представить сроду.
Сорок восемь часов. Двое суток, как мы близки,
одинокие в зиму, «любовь, — говорим, — спасется».

Нанесенные миром, мы выглядим, как эскиз,
сквозь который, теплея, просвечивается солнце.
____________________________________________
Какое мастерство картины,
какая грация и точность:
мгновения невозвратимы, они сродни финальным точкам.
… показать весь текст …

Я отныне и присно тут — о любви.
Слышит тот ли, кто счастлив и кто кровит.
Пленник полной свободы ли, голых стен.
Даже тем, кто не знает про этот текст.

Я пою вам, усталым, и тем, кто с Ним. Кто не помнит про время, считает дни.
Я — не сила ее, а всего лишь нить, провода оголенные, проводник.
Пропуская сквозь тело лечебный ток, я звеню и пульсирую вам о том,
что каким ни казался бы мир на вид, ничего в нем не сделано без любви.
Из стакана небесного льется синь. В трех обычных словах скрыто столько сил,
разных судеб и чьих-то родных имен, но любой их прочувствовал и поймет.

Одинокому страннику и толпе — я пою, я успею все это спеть.
Нить не рвется, пока ей твердят «не рвись».
… показать весь текст …

Когда-нибудь все вывернут туда,
где каждый — звук живой привычной речи,
где скользкий путь целуют поезда и шепчут заклинания о встрече.
Я просто улыбнусь тебе, со лба откинув прядь, и посчитаю годы
вот так решив, что станция «судьба» дороже мнимой станции «свобода».
Я привезу уверенность в часах, в отлаженном за жизни механизме.
Немного пыли, солнца в волосах и взгляд, в котором теплится «ты избран».
И ты вздохнёшь, ты слишком долго ждал, ты рвал закат — по солнцу — словно маки,
пока встречал полжизни поезда все вечера до этого. И знаки
сойдутся в красный — прибыли, финал. Чего желать, лишившись дара речи,
когда увижу, как ты точно знал, что он наступит, наш, особый вечер?..

Остались истории, письма и города —
вселенская память, растаявшая в веках.

Мы проявляемся в случаях и годах, запахом, впитанным краем воротника.
Мы возвращаемся цепью случайных слов, пойманных улицей, выбранных из толпы.
Мы — это все, что однажды уже сбылось, но заблудилось в мирах, оседая в пыль.
Как нас искать? — по знакомому, по штрихам, узнанным в ком-то, кто ранее не знаком.
В радости чуткой, умеющей не стихать, даже когда слишком больно и нелегко.
Вот я бегу через улицу, слышу звук голоса, странно напомнившего мне твой.

И, замирая, я чувствую, что живу.

И знаю, что ты где-то замер, совсем живой.

легко
Лина Сальникова
А уходишь легко, осязаемо, прочь от них.
Распрямляются плечи, пружинят шаги во тьме.

Этот лимб бесконечен, не делает нас одним, но меня не бывает в тех, в ком бывает смерть.
А уходишь, ловец человеков, — бросаешь сеть, и шипит тебе вслед вода, словно жжет ступни.
Ты показывал чудеса им, велел их ждать — только чуда не приживалось ни в ком из них.
А уходишь — вдыхаешь глубже и синь и стынь, отрешённый, отпущенный к новым концам земли.

Разглядев тебя, Бог улыбается с высоты.

И не слышит уже от тебя никаких молитв.