Лина Сальникова

Он смотрит с балкона, как
местность взошла к восходу,
как море у края свернулось
листом бумаги,
папирусом, запечатлевшим
земных и водных…
Она выбредает из душа в любимой майке
и сонно проходит по следу его
касаний
босыми ногами к холодной
дороге пола.
На тонкой изящной шее под
волосами
храня поцелуй, она утренне
… показать весь текст …

Она выйдет из осени так, словно всё — ее:
шелест рыжего, вечный питер, огонь и мед.

У нее за плечом магистрали и города и бесстыжий талант им себя никогда не дать.
То ли ведьма, то ли похожа (глаза не лгут), но ее эти призраки осени берегут,
эти признаки отличают ее в толпе. И такую ни рассказать до конца, ни спеть.
Шумный праздник в крови, оглушительный хеллоуин, в каждом слове она обнажается до любви.
В каждом слове ее — или скорость, или пожар. И прирученный байк зверем дремлет у гаража.
Отдавайся, снимай экип, как броню, живьем приходи подтверждать, что по праву здесь всё — ее.

О такой — аж до фильтра докуривать октябри.
Привыкая, что осень ее в тебе повторит.

31.10.18

Я была одной, а стала совсем другой,
если ты со старым — то это не разговор.

Как в ушко игольное, медленно вделся год, как до ясной боли сделал меня живой.
Мы лежим на дне вселенной, как в рюкзаках, говорим о дне, не думая об одном.
Я всегда чуть больше верю своим рукам, чем словам, которым многого не дано.

Ноль часов, чужих, чреватых сойти на нет. Нет на то, что чревато, чужое, не по часам.
Двадцать семь горячих солнц ты смотрел на снег. Снег растаял в одночасье, теперь ты сам.
Самый правильный словарь — на изгибах тел. Ты не выучил языка и утратил свой.

Если ты о том, как страшно нести в постель
пустоту внутри, то это — не разговор.

И я укрылась в собственной тени,
чтоб выпить времени живительный глоток.

Мы никогда с тобою не одни — кругом мейнстрим, большой живой поток.
Кругом всегда хоть чей-то беглый взгляд, хоть чей-то жест, врывающийся в наш.
Я отошла, чтоб слышать, как болят во мне сердца других, лишенных сна.
Лишенных нас — минуту или день — когда, сбежав, мы не принадлежим
ни календарной вязкой суете, ни их словам о том, что значит жизнь.

Вот я стою на этой стороне, поток нас делит, двигаясь с трудом.

И я — в тени, где светофора нет.
Но прислоняю к воздуху ладонь.

Она себя носит в режиме онлайн, нон-стоп.
Скрывает, что задыхается — дышит реже.

Он весь состоит из углов, он ей нервы режет, но не дает успокоиться пустотой.
Привычка справляться спасала ее не раз, спасет еще столько же, если поможет случай.
Им друг без друга, наверно, могло быть лучше, и тот, кто об этом задумался первый, — прав.

Но в жизни нет виноватых. Слова к нему ей криком, еще не рожденным, ломают ребра.

И он, понимая, становится тих и собран,
встает и, не глядя больше, идет во тьму.

Пляши, пляши, мой печальный шут. Корми толпу и смеши людей.
На мостовой голоса и шум, и время бьется — сейчас и здесь.
Терпи побои, ты к ним привык — что сделать челяди площадной,
когда ты видишь такую высь, что не сравнится с их мрачным дном?
В тебе, насмешливом, хлещет жизнь — словами, горлом. Ты гол и нищ.
Держи ладони мои, держи, — через касание льются дни,
одни и те же — с тобой, другим, совсем другие — с тобой одним.

И смолкнут на мостовой шаги.
И голосов оборвется нить.

Но мне — с тобой, а совсем не к ним.

А у мира для нас будет сотня своих вопросов.
Переменных и непременных полей и фишек.

Пахнут руки твои сандалом и абрикосом, колкой солнечной пылью в ложбинках кедровых шишек.
В нас поместится, слишком сильных и слишком юных, катастрофа и счастье колючих противоречий.
Посмотри, эти новые весны уже поют нас — значит, скоро нам будет светлее, теплей и легче.
Старый мастер нас выреза’л из древесной кожи. Бросил семя в поля снеговые — оно воскресло.
Абрикосовый цвет ловит солнце у бездорожья — и оно розовеет, закатом укрыв окрестность.
В нас так много души — обжигаться, что мир прекрасен. В нас так много всего нерасказанного копилось —
что теперь целый мир восхищает нас буйством красок, жарким счастьем в груди разливается нестерпимо.

Мастер пел о любви, покрывая фигурки лаком, чтобы сердце древесное, песню впитав, рыдало.

Мы ожили весной. Абрикос лил закат
… показать весь текст …

а за правильным из глаголов,
как обычно, еще — тянись.
приходи ко мне только голым,
без привычной тебе брони.
предрассудки про защищенность —
это, в общем-то, не ко мне.
потому что не быть прощенным
не признавшемуся в вине.
отгораживаться от лишних,
запрещать: «не разрешено».
тем страннее, что вновь не ищет
связи кто-то, совсем родной.
всех чужих отводя рукою,
убедительным «не рискуй»,
… показать весь текст …

… жизнь идет, собирая пасьянс из июльских карт,
август замер, как ветер на крыше многоэтажки.
… я запомню тебя, где б ты ни был, вот так: рука, прислоненная к бьющейся нежности под рубашкой.
где б ты ни был, я буду беречь тебя здесь таким: стук сердечных ударов, звук голоса колыбельный.
теплый смех, тихий вдох, сигаретные угольки. пять из вечных семи наших песен, что вместе спели.
а в июле — река цвета прозелень в голубом, цвета глаз наших, если подолгу смотреть друг в друга.
знаешь, я так…
… показать весь текст …

звать бы тебя по памяти, знать бы тебя по имени —
этого, самоценного, не находя любимее.
подслеповато щуриться, тихо входя в бетонное
здание и уменьшиться в тепло твое наладонное.
быть в тебе левым берегом империи, что украдена,
небом, к утру расстеленным до ломких ключиц исландии.
домом с покатой крышею, капли перебирающей.
открытым и перечитанным, запомненным со вчера еще —
письмом. для цветов расчищенным, зияющим подоконником,
на полке, прибитой в комнате, забытой фигуркой слоника…
… показать весь текст …