Лина Сальникова

Бабушка крестит: «Иже еси на небесех», а я маленькая, я не знаю, что значит грех,
может, это когда кто-то плачет один навзрыд, как ребёнок, запертый в комнате без игры.
Или кто-то в комоде, кто ночью начнёт шуршать, чтобы в пятки от страха проваливалась душа.
Или — позже — когда ты, беспомощен и разбит, не встречаешь взгляда, исполненного любви.
Вырастаешь и не знаешь, кто здесь не прав, потому что в мире каждый — хранитель правд.
И ничья не важнее другой такой, как на грех.
Она шепчет мне: «Иже еси на небесех».

И я шёпотом прибавляю за ней: «Для всех».

6.06.19

это просто такой опешивший день недели,
вековая усталость, отчаяние эмпата.
недоразвитость, умещенная в чьем-то теле,
выливается в скудоумные постулаты.
кто обрезал вам крылья, вселенную и дороги,
если все, что творить в себе здесь, вы решили сами?
неужели «убогий» значит ещё «у бога»,
или это — уловка, которая не спасает?

это просто набат, временны’е удары гонга,
и плохая душа хорошей души не стоит.

торжество
незначительности
… показать весь текст …

Как предают человеческое в зверином,
я различаю с первого сбоя сердца.

Наша порода гордых непокорима. Вольным от воли совсем никуда не деться.
Ты ли забыл, что время течёт дорогой, делится только на равных, любимых, кровных?
След потерявший, имя мое не трогай. Я не нуждаюсь в сердце, стучащем ровно.
Сказки твои стелют жёстко метелью белой. Тёплую нежность наспех в колючем прячут.
Что ты запомнил про верность мою и смелость, если солгал, что они ничего не значат?
Будешь, бегун, беглец, обходить лесами — не уповай на логово и дорогу.

Однажды отрекшись, не смей и смотреть в глаза мне.
Захочешь меня — даже имя мое не трогай.

Очевидцы истории часто врут,
по другому смешивая детали.

Правда есть, но у правды — характер крут. И особенно — если ее достали.
Я живу как в кино, как на сцене клоун. Выходила вчера, говорят, что завтра.
И читают, читают со всех сторон переписанный текст мой себе на завтрак.
А у правды характер — вести на фронт, заходить неожиданно в лоб и с тыла.
Вот они и трактуют наоборот пару важных деталей — чтоб лучше было.
Не лекарство — какой-то елей, бальзам льют на сердце себе: «А на самом деле…».

Правда лечит. Но легче закрыть глаза.
Сочинив уже после — что подглядели.

Ты держишь меня в уме, я иду с ума —
в поток городской, где время опять спешит.

Отмаялся май, что был мал и не обнимал достаточно перед тем, как наступит жизнь.
Ты держишь меня в уме, а хотел — в руках, в отсутствии слов, в наступлении тишины.
Я снова иду с ума, ты идёшь искать, но образы временем были искажены.
Осталось молчание — слишком простая смерть для тех, кто не может слова подобрать внутри.

Ты держишь меня в уме, ты всегда умел.
Но не научился мне этого говорить.

1.06.19

И все-то меня, постылую, жжет и бесит.
Проветривает то словом, то сквозняком.
Я долго скиталась по городам и весям.
Я долго звала тебя тихо, почти тайком.
И вот ты приходишь таким, от каких не лечат.
Какими всю осень пишут потом стихи.
Но только я чувствую, знаешь, что стало легче,
как будто так долго болел — немота, бронхит,
а тут вдруг прорезался голос, еще нетвердый,
но все-таки — голос. Поставленный и живой.
И все, чего я хочу теперь, — это гордой
своей головой опуститься на твой живот
да чтобы меня баюкали, не пускали
ни видеть детали, ни брать их под карандаш,
… показать весь текст …

Чувство берега совершенно,
если двигаться против шерсти.
По куриным божкам раздали
все, что сыпалось на детали.
И заря занималась чушью,
если весла сушить и слушать
распашные пустые бухты,
под конец выдыхая «ух ты».
Чувство берега в нас когда-то
разложило любовь на даты,
к именам приписало литер,
все кругом — бесконечный 3,14тер,
бесконечный звездец у моря.
Вечер тучами всхарахорен,
… показать весь текст …

Замирают корни, фонетика шелестит, словно лист или голос, который от крика сорван.

Мир наполнен тенями и душами, словно Стикс -бесконечные волны, разбившиеся повторно. Я иду сквозь потоки, в ладони сжимаю ключ. Не смеюсь откровенно, смотрю на себя устало. Потому что я слишком серьезно тебя люблю, ни на миг не согласная, чтобы тебя не стало. Этот месяц похож на линялый, затертый плащ — так тускнеют осенние краски, сливаясь в серый. От угла до угла. И до следующего угла. От «конечно» до робкого «может быть» и «наверно» я всё так же молчу тебя, так же считаю дни до никем не обещанной, но долгожданной встречи.

Ты приходишь домой. В твоем городе жгут огни.

И в моем — загорается твой молчаливый вечер.

Я мог бы любить тебя меньше. Из многих женщин,
тягучих, как небо, легких, как мотылек,

ты — сила, которая в сердце моем скрежещет, как в старом замке, куда ключ осторожно лег
и что-то открыл во мне, странное, но живое, чего я в себе и не чувствовал, и не знал…
И я бы любил тебя тише, но я же вою, когда между нами холод и тишина.
И тут, в полумраке комнат, как в подреберье, тоска по тебе растет в нестерпимый гул.

И я б не любил… Только я тебе слишком верю.
И я бы любил тебя меньше… Но — не могу.

Дорогой мой, под этой осенью не вмещается нежность — в общий регламент, любой поцелуй — в момент. Телефонные разговоры не возвращаются -цепь коротких гудков каждый раз означает смерть.

Дорогой мой, мы коротим, рассыпаясь искрами. Перерезаны горла держащих нас проводов. Только пара минут на молчание — если выкрали. Только шанс приласкать меня словом, когда готов.

Дорогой мой, сегодня я выйду одна на улицу. Если что-то меня в тебе просит — иди на риск.

Ни в какой из вселенных мы больше не поцелуемся. Только там, в глубине, эта нежность ещё горит.