Оксана Кесслер

Когда любовь трещит по швам,
Как кардиган на сочном теле,

Держите голову, мадам!

Ну что за нюни, в самом деле!

Взгляните зеркалу в лицо:

Таким глазам сыреть негоже,

На свете много подлецов,

А отражение — дороже!

Мимо знакомых окон. Впервые мимо.
Время срывает близких, как листья — осень.
Списки друзей редеют неумолимо,
и под ребром тоскуется по-сиротски.
Тает знакомый город в чужих кварталах,
Чаще молчится и смотрится исподлобья…
Нас остается мало. Предельно мало
С каждым знакомым именем на надгробьях.

© O. Кесслер

Представляй: мы бодрые и живые.
Или нет, не так. Мы сначала. Дети.
Мы бежим, смешно расправляя крылья,
не увязнув в блядстве и интернете,
мы бежим куда-то, зачем-то,
в жизни ничего не смысля /и не желая/
и пока не ведаем похуизма,
как простого способа выживанья.
Всё легко и просто: упал — поднялся —
полюбил- признался — послали — плачешь,
без понтов, побегов, побоев, пьянства
/обретая ссученность и незрячесть/,
обрастая бронью, непроницалом
посторонних пальцев себе под кожу.
… показать весь текст …

Я хочу, чтобы встретились, вспыхнули, полюбили, чтобы кофе поровну, взглядами — визави,
Невпопад мечтали, глупости говорили, как стихи, рожденные от любви.
Чтобы счастье чистое, верное, неподдельное, чтоб в болезни, радости, горести и беде,
Чтоб они друг другу как крест нательный бы, а замены не было бы нигде,
Я хочу, чтоб никто никогда не видел их в одиночку по улицам, холоду и делам,
Чтоб заласканный кот его ей завидовал, чтоб она не плакала никогда,
Чтоб ждала его к ужину, к завтраку засыпали бы, а соседи с ума сходили бы по ночам,
Чтобы если она на секунду одну пропала бы, он немыслимо, невыносимо по ней скучал…
Я желаю им счастья красивого и июньского, чтобы солнцем в грудь, чтоб сны, как лучи, легки.
И желаю ему никогда, ни за что не чувствовать, как кричат мои дети, похожие на стихи.

Проржавел бидон. Молочник ушел в загул, он с дояркой спелся спился и утонул.
Вот лежит на краю канавы, бидон, лежит, а внутри пустота - ни горести ни души,
обнимается ил, вмерзает в прорехи лед и всего — то событий: прохожий от скуки пнет,
да пойдет себе дальше. И сказка теперь о том, как настала зима, а грудь тот пустой бидон.
Оболочка врастает в комнату, как в песок, то ли сор — то ли хрип течет сквозь дырявый бок.
Только сердце ракушкой брошенное в тюрьму все гремит и гремит ненужное никому.

Мне было когда-то немногим за двадцать, фигура — гитара, душа — белоснежка,
Но не было времени мчаться/ влюбляться и быть с кем попало пушистой и нежной.
Когда-то мне было чуть больше, чем тридцать, фигура — что груша, душа нараспашку,
Старалась пойти и найти и влюбиться, но, надо сказать, выходило неважно.
И было полвека мне (но между нами). Фигура — фигурой. Душа угловатей.
Хотела влюбиться, но мне не давали фигура-фигурой и мерзкий характер.
И вот мне сегодня немногим за двадцать. И правнуки носят таблетки с водою.
И самое время пойти и влюбляться, вот только бы вспомнить, что это такое…

Не обижайся. Дел у него по горло — график, расписанный нА год, не терпит сбоя.
Он обязательно прибыл бы в этот город, но у него билеты до Уренгоя.
Не обижайся. Он бы, конечно, был здесь: Ровно в пятнадцать тридцать. Родной и сонный.
Но у него по планам вокзал Парижа и никотиновый ужин со вкусом рома.
Не обижайся. Мир — это образ круга, взрезанный одиночеством параллелей.
Он обязательно взял бы тебя за руку, если бы ты вписалась в его апрели.
Он обязательно. Он непременно.Он бы смог тебя вылечить — выучить улыбаться,
Но у тебя — наизусть телефонный номер. А у него — свиданье в семнадцать двадцать.
Не обижайся. И не сдавайся, слышишь? Это такая свобода — дышать ничьей…
Он бы, конечно, помог тебе встать и выжить. Если б она не спала на его плече.

Вот разрытое небо. Вот сердце изнанкой наружу.
Ты послушай — оно говорит, ты послушай, послушай,
Как сегодня оно называет тебя поимённо
То своим палачом поневоле, то чистой иконой
Что сейчас унести бы и спрятать, не дать покалечить,
Ты послушай, как голос становится звонче и легче,
Разливается морем по скулам, чернилами в венах,

Этот голос ломает февраль, проникает сквозь стены,
Раздевает бетон до зеленых ростков и едва ли
Различишь кто его посылает — любовь ли, весна ли,
Или я на другом берегу, за чужим горизонтом
Раскрываюсь сейчас над тобой то лучами, то зонтом,
Самым первым теплом / самым честным из всех/.
… показать весь текст …

Бетонное

Счастье снова мимо — не улыбнулось, а у счастья глаза на твои похожи.
И дома бегут мимо мокрых улиц — у домов нет сердца в бетонных кожах.
Укрываю руки в карманах — зябко, а дома… плевать им, они все дальше.
Я завидую толстым кирпичным кладкам, потому что тоже хочу вот так же ничего не чувствовать и не мерзнуть, от твоей улыбки не плавить стекла,
равнодушно стоять и под солнцем сохнуть, на проспект нахмурившись толстолобо,
принимать котов на щербатых крышах, погружаться в песни ве…
… показать весь текст …

Родилась — нетронутая новь.
подросла — изрезанная ширь.
Господи, зачем ты дал любовь
Острую такую, что не сшить,

Перед ней броня — воздушный шелк,
Для нее ни крепостей — ни пут,
и душа, как раненый живот.
Господи, укрыть бы чем — нибудь.

Но стою, до слов обнажена.
Кровоточит — это ли печаль.
Господи, спасибо, что жива.
Господи, не надо прекращать.