Оксана Кесслер

Приходи поскорей, нет терпенья и сил, исстрадалась в обрезки колбасные:
Я люблю тебя так, как никто не любил (или просто пока не рассказывал).
Я хочу тебя, так, как никто никогда не вписал бы в разряды романтики
Приходи поскорее оттуда сюда чтобы это проверить на практике.
Я себе не своя, я не ем и не сплю, я садистски насилую клавиши:
«Ворд» не выдержит скоро сопливых «люблю» и извергнет стиховные залежи…
Что — то стукнет в виске, проорет «се ля ви» …разражусь некрасиво и матерно…
Приходи, чтоб тебя не коснулись мои основные издержки характера…
Настроенье сейчас психопат — трансвестит: относительно и переменчиво,
Приходи, говорю, если хочешь спасти этот мир от разгневанной женщины…
Приноси ананас и бутылку Клико — разотрём разногласия в кашицу.
Я люблю тебя так, как никто никого никогда ни за что не отважится!

Вот так: молитвами у иконы отмолишь — выпросишь,
её, родную, ему под сердцем младенцем выносишь,
качаешь, лечишь, сама не спишь — всё её баюкаешь,
прижмешь к груди, согреваешь, нежишь, стихом агукаешь,
таишь от сглаза, толпы, от шума большого города,
растишь ему её, ластишь, пульсом хранишь под воротом,
она растет не по дням — по вздоху и по звонкам его,
И вот глядишь — за спиною крылья к нему расправила…
А он посмотрит и не узнает. Уйдёт — как выстрелит…
Твоя любовь для него — чужая. И в этом истина.

Эти зимы, чужие зимы,
Бесконечностью февраля,
Всё без рук твоих — снег, любимый,
Гололедицы без тебя…
Безнадежные, да не наши
Опостылые эти дни…
Карты ветхие не расскажут
Как же дальше — и будет «дальше»?
Стужа…
Господи, сохрани…

Я люблю тебя, слышишь, верный?
Не во имя, но вопреки,
Сквозь разлуки сухие тернии,
… показать весь текст …

Шуршала осень. Билась ночь о тротуар дождливым степом.
Они сидели молча. Врозь. Она пыталась греться пледом,
А он курил, смотрел в окно, и посмотреть в глаза не мог ей,
Когда-то женщине родной, теперь — чужой и одинокой,
К которой он пришел, как гость, пришел со стуком, без ключей, и,
как камнем бросил «не срослось»," я ухожу", «прошу прощенья»,
«так получилось, ты пойми, ведь, знаешь, сердцу не прикажешь»,
Он говорил и говорил и по душе водил, как сажей,
Как саблей по вискам рубил, как молотками по запястьям:
«Она другая»."Полюбил". «Прости, бывает. Я с ней счастлив»…
И мог назвать бы сто причин и оправдаться перед ней, но…
Вдруг воздух сделался ничьим и даже, будто, тяжелее —
Она молчала. Так молчат, когда у горла сталь щекочет —
Она смотрела, как стоят у двери маленькие дочки…
… показать весь текст …

Подхалимничать можно умело,
Перед каждым сгибаясь в поклон,
Чтоб казаться пушистым и белым…
Как сортирной бумаги рулон

И ни слова больше. Слова — суррогаты чувств.
Ничего не доказывай всуе — улики в нас же.
Ты которые сутки звучишь во мне наизусть
И которую вечность совсем не о нас читаешь.
Все стихи и стихии больше здесь не при чём —
Механизмы контроля над сердцем всё чаще клинит.
И когда ты вернешься — подставлю тебе плечо,
потому что уже разучилась считать ножи в нём.

© О. Кесслер

И еще немного тебе вот такого бреда:
в тридесятом царстве совсем не осталось смысла.
Ты вернешься к ней завтра или под утро в среду,
чтобы выяснить, что к адресату стихи и письма
не доходят, какую улицу там не черкай,
не доходят и точка — хоть как ты ей ни пиши -
почтальон, как обычно, печатает на конвертах:
«Адресат переехал. Надолго. В чужую жизнь.»
Адресат переехал. И делать здесь больше нечего.
Ты опять воевал не по правилам. Не за тех.
Так бывает, когда по привычке бросаешь женщину,
а она тебе, вдруг, оказалась нужнее всех.

Здравствуй, милый сынок! С новым годом тебя поздравляю!
Ты за почерк прости — что-то снова рука подвела.
Я тебя вот наверное, Коля, от дел отрываю…
Да всю ночь не спалось — как у вас на чужбине дела?
Ты не пишешь совсем — не в упрек, не подумай, сыночек
Я же все понимаю — заботы, все снова с нуля…
Ты черкни, Николаша, о внуках хоть несколько строчек,
Хорошо или нет приняла их чужая земля?
А у нас все как прежде: зимою сменяется лето,
Наш Семеныч ворчит на погоду, да жмется в пальто…
Сын его обещ…
… показать весь текст …

… Восемь лет. Там, на улице, дышит сад. И до детства — подать рукой:
Мама рядом. Мне в косу вплетает бант, тонкий бант с золотой каймой,
Мама что-то поет, говорит «постой», золотую ласкает прядь,
Я прошу поскорее — в окошках зной манит солнцем, к реке, гулять…
… Восемнадцать. Коса не по моде мне / режут ножницы до плеча /.
Гладят руки мамины по спине, а в глазах облака — печаль.
Двадцать восемь. Беру на ладонь виток, светло русый пшеничный мед,
Дочка просит быстрее — в окне ее бесконечное небо ждет…
… Прижимаю к груди золотистый свет… Вспоминается тонкий бант,
И для мамы цветов полевых букет ровно детство тому назад…
Я шепчу точно так же, как мне она — «тише, доченька, не спеши»,
Только дышит на улице влажный сад и зовет торопиться жить…

Он проявляется красными или синими.Строчками.Он заходит не постучав.
Слишком не твой, чтобы помнить его по имени. Слишком опасный, чтоб по нему скучать.
Он начинается медленно и задумчиво — так у каминов потягивают глинтвейн,
Слишком красивый, чтобы придумать лучшего. Слишком чужой, чтобы сделать тебя своей.
Ты его пишешь так же, как пишут тайное на оборотах забытых и пыльных книг,
Ты никогда не просишь «не забывай меня».Он же молчит о том, как к тебе привык.

Только одна причина вот так безумствовать передавая сердце через тетрадь…
-Слишком реальная, что бы тебя почувствовать…
-Слишком придуманный, чтобы тебя искать…