Оксана Кесслер

Покоя нет. Последний был распит на брудершафт/ не вспомнить с кем./ Растертый в осколки первый снег за воротник не падает -врезается и к черту его бы, но, инстинкты выживать преобладают над соблазном сгинуть, и горло со стихом по рукоять опять болит, пульсируя ангиной. До дома с пересадками. В пальто и кутаюсь и комкаюсь и злюсь, но последнее резервное тепло привычно генерирую, моллюском упругим зарываюсь в белый шум живых живей. Декабрь стервенеет Покоя нет, и, Господи, прошу, не дай мне вспомнить, с кем он был потерян.

Последнее солнце роняет себя на купол, осталось разбиться в тетради в попытках жить.
Из нас не получится даже тряпичных кукол — внутри вместо ваты осколки красивой лжи.
Во благо, во имя… плевать по какой причине мы выбрали этот способ ломать мосты,
Сегодня нет повода выть и бежать на имя. СЕГОДНЯ нет. Нет его. Детка давай, остынь.
Напейся, порви блокноты, смени прическу, купи новый галстук. Не парься по мелочам.
Мы будем прохожими холодно и неброско, похожими только шрамами на плечах
И ровными взглядами, где ничего от наших, умевших когда — то каяться и сжигать
Мы станем мудрее и может быть, веком старше, поймем, что когда — то нам было, кого терять.

Все возможно — ты знаешь это еще оттуда, с самых первых своих небесных турне на землю:
Если ангелы не приносят на блюдце чуда, значит кто-то (слегка рогатый) предложит кремни:
Чиркнешь дважды — услышишь Джинна, увидишь искры, как в той сказке, где все случается по заказу.
Обменяешь свой нимб на пару небедных жизней с послесловьем: «Она хотела всего и сразу».
Все проходит — ты точно помнишь, еще из детства, только это совсем не скоро (а вдруг не правда)
Ты уверена, что сгодятся любые средства для красивых прогулок к Смерти в костюме Prada.
После (ты уже в это время забудешь даты) небо скинет тебе молебен, махнет «счастлИво»,
Ты отправишься к кассе. Торговец (слегка рогатый) точно скажет, почем сегодня твое огнИво.

Седьмая весна пьянит. Немного саднят коленки,
Но к речке не запретит ни мама, ни сатана.
Вот — ступни в пушистый ил. Вот — речки молочной пенки
И так незаметны три последние полчаса.
Вот — мама ведет домой, от взгляда ее — мурашки.
(Сбежать бы сейчас в Канзас, ну, или, хотя бы, в Лух)
И сделаться там чужой и маме ненужной даже
(но только совсем чуть — чуть, не больше пяти минут)

Тридцатая осень — дым, в груди неуемный гул,
Вот мама у окон ждет. Вот речка — песок сухой.
Мы выросли, как могли — кто спился, кто утонул.
И так потерялись, что никто не придет домой.

Я расскажу, что ты есть такое:
ТЫ — пара звуков.Свинцовых.Точных.
Заряд шрапнели одной обоймы, прицельно пущенный в позвоночник.
ТЫ — состоящее из отдельных неразделимых моей системы гортанных хрипов в груди.
Единый и верный смысл в чернильной схеме.
ТЫ — траектория невозврата. Укус, оставленный на предплечье.
Война, разбитая на стаккато дождя. Ты голос. Автоответчик,
не отключаемый на ночь. Ты есть
мазок на глади ЕГО полотен,
координата начала истин,
определяемая из сотен
чутьём особенным, острым слухом, спиной открытой под точный выстрел…
ТЫ — есть смертельная пара звуков, сопоставимая с целой жизнью.
… показать весь текст …

Кроссовки и каблуки.
Февраль на краю. Теперь говорят стихи. Коты распеваются. Нервы на грани сбоя.
Ты знаешь, я обожаю, когда нас двое. Когда в коридоре кроссовки и каблуки
на лаковых туфлях вплотную друг к другу так, как будто бы мы стоим беспредельно рядом,
как ровные, строгие в чётком ряду солдаты, и даже сердца отбивают синхронный такт.
Я очень люблю не слышать, что я несу, как пальцы дрожат, поднеся к сигарете спички.
Я очень люблю замечать за собой привычку вплетаться в твой голос, как ленту плетут в косу.
Я очень люблю не смотреть на часы, когда сегодня суббота и можно не торопиться
Глотать «до свиданья» как острые злые спицы, как острые злые спицы тоску глотать.
Февраль на краю. Ведома к тебе весной — так пьяных ведут подмышки к ближайшей лавке.
Ты знаешь, вот если б к любви выдавали справки, я точно была бы самой из всех больной.

Слово катится с губ, раскаленное добела,
обжигает, до ран корежит — свинец свинцом.
Если хочется смерти давай говорить слова острием в лицо.
-«Я тебя никогда не зову, никуда не жду»
Отдает в затылке, воет как скверный хор.
Говори до тех пор, пока бог не наложит жгут,
или чертов кузнец не погасит свой адский горн.
Разойдемся подальше немые, как сотни бездн.
Что убито — то наше. Что выживет — то ничье.
Только эхо в висках никчемное, словно месть.
Только память в груди цепкая, как крючок.

Даже солнце сдаётся и их не жжёт,
даже дождь не читает своих молитв —
Так упрямо она его бережет…
Так тепло он её у плеча хранит,
И не то, чтобы весело и легко,
но как будто знакомы две сотни лет:
Он её укрывает своим пальто,
а ей нравится этот его букет
из горчащего крепкого табака
и парфюма вдыхать до предела и ностальгии по детству, где облака
точно так же умели порхать в груди…
И узнать бы его ей, узнать еще,
по касаниям, родинкам — от ключиц,
открывая свой личный, опасный счёт
… показать весь текст …

Предпоследние вздохи месяца. Дел немерено.
Я давно потеряла на ощупь твою ладонь…
В этом городе всё потеряно. Всё потеряно.
И друг друга мы больше, кажется, не найдём.
В этой каменной клетке всё, до стихов, невидимо.
Ты вливаешься в толпы — памяти не найти.
И прокуренный воздух, как ворот простого свитера
Нам становится туг, чужеродно прильнув к груди
Потому что мы здесь поотдельности. Врозь, как части,
Запасные детали лиц и чужих имён
Здесь теряется всё: голоса и привычки. Счастье —
Даже счастье сливается с городом. Тонет в нём.
Оседает на дне под пылью, под мерным боем
каблуков, суеты, нашпигованных чушью дел.
… показать весь текст …

Сиротливы черновики.
Пустословны и безутешны.
Сквозь защелкнутые замки
Утекает тепло и нежность.
И теперь в пустоте углов —
Ничего, а оно — не лечит.
Говорят же, что есть любовь…
Но никто не сказал, что вечно.
Сквозняки и остывший чай.
Монитор отвечает пальцам,
Что любовь навсегда offline.
Так что выключи и не парься.
Так что выключи и беги.
Растворяй тишину в мартини.
… показать весь текст …