Кот Басё Светлана Лаврентьева

Радость моя, происходит какая-то ерунда. Мы с тобой, не любившие никогда, умеющие наотмашь и от винта, каждую ночь выходим теперь летать. Поднимаемся над горами, над морем заходим на первый круг, звзды во мне сгорают, штурвал выбрасывает из рук, крылья царапают спину неба, оно выгибается надо мной, я чувствую млечным нервом, как в недрах твоих темно. Звздный дождь начинается и пламя в ладони льёт, мы же были случайными, бредущими над землёй, мы, привычные к радарам и позывным, отключили их — сердцам они не нужны. Мы нигде не отмечены — без приборов, сигналов, карт, там, внизу, диспетчеры получают второй инфаркт, нами полнится воздух, сводки и выпуски новостей, мы проходим насквозь — в облаках не бывает стен. Радость моя, происходит что-то огромное, как закат. Мы уходим из дома, ищем небесные берега, поднимаемся выше и выше — дыши, дыши.

Господь говорит, что так начинают жить.

Один произносит: у нас подрастает сын.
Он слишком похож на меня, чтобы быть твоим.
Мы будем жить вечно. Вот, я завел часы.
Утром поговорим.

Второй произносит: пусть ты родишь мне дочь,
она будет слишком твоя, чтобы стать моей.
Мы будем встречаться редко, и в этот дом
никто не найдет дверей.

Другой произносит: есть первый и есть второй.
Не будет ни сына, ни дочери, буду я,
я сила твоя, я тело твое и кровь,
ты выживешь без меня?
… показать весь текст …

…Их где-то на небе точно создали парой, подогнали друг к другу, как винтики в механизме, им дали одну палатку, одну гитару и отпустили вместе идти по жизни. А жизнь их била, роняла в огонь и в воду и, наконец, расколола и растеряла, небесный мастер потрогал седую бороду, собрал детали и все запустил сначала…

Даже если Бог достал тебя из глубин,
Если он тебя из тысячи выбирал,
Ты не знаешь смерти, если ты не любил.
И не знаешь жизни, если не умирал…

`
Да, это больно. Да, это очень больно. Это костры французов в первопрестольной,
это с церквей летящие колокольни, над Хиросимой — ядерная зима.
Да, это страшно. Да, это очень страшно. Это сегодняшний день обогнал вчерашний, так в заключенных стреляет дозорный с башни, чтобы проверить, не сломан ли автомат.
Да, это жутко. Да, это очень жутко. Так в остановку на скорости мчит маршрутка,
это не черный юмор, а злая шутка, кем-то сто раз просчитанная в ночи.
Это тяжелый, в спину летящий камень,…
… показать весь текст …

Родиться сейчас еще раз — это совсем не страшно, схватками ночь наполнить, выдержать первый бой. И появиться сразу в белой мужской рубашке — чтобы дышало тело, пахнущее тобой. Выйти в тебя, как в космос, утром тебя укутать — первым январским утром, легким, как снежный пух. И надевая кольца, и заплетая косы, видеть, как ты смеешься, и превращаться в слух. Солнце пронзает шторы, чай наполняет чашку, смятой постели волны катятся к берегам…

Родиться с тобой еще раз — в белой мужской рубашке,
снять ее осторожно
и бросить
к твоим ногам.

Не быкуй на него, он еще на порог не ступил, не тупил, не убил, не привил от иллюзий огнем. Ты земной, ты живой, у живого достаточно сил, чтобы миру напомнить, что жизнь продолжается в нем. Надевай свое красное, ешь холодец и салат, провожая Лукашина в Питер, а даты в утиль, все могло бы закончиться раньше, и жизнь могла, но она продолжается, кружится, вьется, летит. Где-то будет метель, где-то ливень размоет огни, и дороги размоет, и строивших их дураков, будут звезды в горах (только там и остались они), будут те, кто их видит, поскольку зашел далеко. Что-то скажет лицо, и на ком-то не будет лица, а кому-то вообще надоест этой маски оскал. И куранты пробьют, и опять все начнется с конца, и найдутся ответы, которых никто не искал.

Не быкуй и не крысь, ретроградный, директный, любой, потерявший себя и в ночи обнаруживший вдруг.

Бог не враг и не друг, но всегда обязательно Бог.

Если тронул фигуру — будь добр, продолжи игру.

А на левой руке север носит северный ледовитый, он обвивает запястье, как старый свиток — выбелен солью, под ветром заиндевевший, суровый, седой, нездешний.

Север смотрит на левую руку, когда нам жутко, в дни, которые происходят, как злая шутка, сквозь людей, прожигающих кожу недобрым взглядом. Океан говорит: я рядом.

Мир не чёрный, не белый, он мерцающий, древний, серый, он стоит на великой вере, на прочном сейде, в глубине его тела сердце мое стучится. Ничего с тобой не случится.

Северный ледовитый лежит на руке порогом, он умеет быть и учителем, и уроком, он — граница, Ойкумена, Гиперборея. Мир велик и многогранен, но он — мудрее.

А на левой руке север носит свою обитель, полюса земли, сияющие орбиты, ледяную воду, океан бесконечной майи.

Никогда его не снимает.

Говорят, стихии знают, кто ты есть. Говорят, на каждом метка и печать. Я всегда иду к костру сквозь этот лес — перед пламенем честнее отвечать. Ствол еловый жидким золотом объят — преклони колено, преданный ему. Я грешна своим неверием в себя, невозможностью унять лукавый ум. В глубине его — горячей, голубой — пляшут духи, не желающие зла. Я иду к костру, беру тебя с собой — доверять ему, молиться и камлать. Будет день — меня положат в этот жар, принесут святую жертву пустоте, а пока я здесь учусь предупреждать, узнавать родные души вместо тел. Бубны леса бьют в костры своих полян, звери сердца ходят тропами вокруг. Я стою в огне, и кружится земля, и живущие вовеки не умрут. Говорят, стихии знают, кто ты есть. Говорят, на каждом метка и печать. Я всегда иду к костру сквозь этот лес.
Перед пламенем честнее отвечать.

Ты умеешь стоять под чужим мостом, говорить о сложном, как о простом, обесценивать важное, ждать звонка, быть больней смещенного позвонка, неудобней сумы, тяжелей тюрьмы, ты умеешь «я» отделять от «мы», не считаться с главным, не помнить слов. Мне с тобой, действительно, повезло. Знать бы только, что делать с таким добром — не пора ли по Питеру с топором, кто имеет право, а кто не прав? У таких историй суровый нрав. Если хочешь выстрелить — говори, Свидригайлов ждет у меня внутри. Вряд ли ты сумеешь, да что с того. Постоял немного и вышел вон. Из таких следов, верстовых столбов каждый раз у нас состоит любовь, под мостом — подмостками старых сцен — ходит тень, посаженная на цепь.

Тише, тише, хороший мой, спи-усни. Ничего не изменится, мы одни.