Кот Басё Светлана Лаврентьева

Прикасаться и целовать нынче тянет неудержимо. Я под кожей ищу слова, как геологи ищут жилу, в шхерах ладожских гнезда вью, обнимаю живое жадно, я свободу себе пою от всего, что меня держало. Долгожданным дышу теплом — алым заревом в темных скалах. Разиюлилось, разлилось, белым облаком обласкало.
Дикий берег, пологий спуск, шелест раннего листопада.
Я нездешний, я знаю путь
Из любого
земного
ада.

Она пишет в чат: «Я хочу в тепло, у столичных волчат потемнела шерсть, понимаешь, мне тридцать, себе назло я хочу вернуться туда, где шесть.
Мы рычим в метро и молчим в друзей, мы грызём гранит и глодаем кость, но в тепле мне шесть, и я правлю всем, не спускаюсь под землю, дышу легко. Я иду и вижу, как нежен свет, сохраняю любимых в чудесных снах и не слышу выстрелов в голове, и не знаю тридцатилетних нас».
Мы живём по правилам столько лет, нам бы их нарушить — не знаем, как.

Она пишет в чат, я беру билет, достаю игрушки из сундука.

Дорога начинается не с выезда, не с запертой машины во дворе, дорога — это то, что в сердце вызрело, господь привел или кривая вывезла, дорога не умеет не гореть.
Лежит наш мир — изученными картами — и, кажется, довольно пары фраз, но сломаны вселенские локаторы,
куда свернем? Давай по навигатору, а вдруг не подведет на этот раз. Налево со двора и прочь из города, по трассе — в порт, а там уже решим. Мы все больны: морской ли, звездной, горной ли, бездомные, отчаянные, гордые, скитальцы сердца…
… показать весь текст …

Мы матери. Но детям ли земным? Рождающие слово из предсердий, мы вскармливаем творчество усердней и яростней, чем сыновей иных. Любовницы, мы проникаем в суть вещей, событий, взглядов осторожных, мы возбуждаем жаркую возможность быть тайной, что вот-вот произнесут. Мы сестры, орден вечного родства, из естества, из сумрачной природы, мы пятое земное время года, вода живая, одолень-трава. Нездешних нас, на женщин не похожих, кто одаряет и каким путём? Мы улицами древними идём, а люди видят в нас простых прохожих. Неистовы, заточены, как нож, искусны, как старинная виола, мы вынимаем ледяной осколок из памяти.
И наступает ночь.

Старуха, собирающая кости, глядит на небо: кромка выцветает, и облака плетут седую косу над все ещё знакомыми местами, песок с обрыва вьётся тонкой струйкой, вечерний ветер крутит пыль и листья, старуха выпрямляется, как струнка, в ней волчья стать и осторожность лисья. На каменные плиты чья-то сила бросает кости — медленно срастаться. Старуха с неба смахивает синий и кружится в ночном бесшумном танце. И воскресает все из ниоткуда — и плоть, и шерсть, и древние поверья, и человек, как восковая кукла, лежит у лап танцующего зверя.

К рассвету все становится привычным, в деревне за горой горланят куры, старуха в узнаваемом обличье сидит на камне, щурится и курит.

Идущий мимо — просто посмеётся, искавший правду обретёт печали.
А на песке, искрящемся от солнца, следы.
Но их
никто
не замечает.

Октябрь — бармен, он боготворит глинтвейны, гроги, пунши — алфавит используя, как пряную приправу. Он греет красное и тихо говорит о том, что раскрывается внутри, о том, на что мы не имели права. Иди сюда, дружок, и повтори вино, гвоздику, кардамон, имбирь, налей ещё горячего, не мешкай. Смотри в окно — как льётся по листве и золото, и патока, и свет, течёт к стволам и застывает между. И этот сруб, и горная тропа, и камень, и медвежьи черепа, и дерево, и кованые цепи придумал бог, когда устал молчать, здесь в солнечный сургуч его печать ложится, счастью назначая цену. Мы, налегке пришедшие сюда, не знающие, хлеб или вода нам суждены, не верящие в силу, сидим внутри немыслимых чудес, и пьём глинтвейн, и обретаем лес, октябрь — бармен, солнце на столе, считай нам вместе, господи, спасибо.

А жизнь сбывается — запретам вопреки, случайным взмахом крошечной руки, улыбкой сонной, запахом молочным, и этот мир, болезненный, непрочный, сияет и становится другим — норовистым и крепким, как захват большого пальца кулачком упрямым, как первое мурлычащее «мама», как жаркая потребность целовать. И нет уже ни дел, ни новостей, плохих вестей, отложенных событий, есть ночь объятий, утро для любитий и вечера разнежившихся тел. Жизнь объявляет громкие права на всех вокруг, на время и пространство — тайник души, веселое пиратство, от солнца золотая голова.

Иные дни, сияющие дни — дыхание божественного ветра держать у сердца, в облаках из фетра, как в сундуках, тепло его хранить.

Так здорово выйти на солнцем согретую улицу и просто представить, что я в этом городе — первая, и в брызгах фонтана с тобой целоваться и жмуриться — от длинных ресниц и еще от чего-то, наверное… И снова по парку, в обнимку и яблоко — поровну, и белки — смешные, воланчик забрался на дерево, я тоже полезу… коленки ободраны… здорово! Мне так интересно, я снова во что-то поверила… Мы кольца не носим… Пойдем и распишемся заново? А лучше еще промотаем — до взгляда случайного. Мы будем стесняться знакомиться с нашими мамами, я снова сбегу — на последнем трамвае — встречай меня! Уедем на море, в Латинском квартале укроемся и, сидя в саду, имя сыну придумаем славное… Давай помечтаем, как все в нашей жизни устроится. Забудь о других, ты же знаешь, что мы — это главное. Мы рядом сто лет, и давно все привычки изучены. Любовь — это флюгер — на месте, но в разные стороны. Мы часто друг друга своей невозможностью мучили…
Пойдем погуляем, на улице, правда, так здорово!

Мостки уплывают в озеро, в кувшинки и гул стрекоз, по звездной дороге возят нам небесное молоко, туман над долиной стелется — Велламо достала сеть, а мы образуем стеллиум в вечерней святой росе. Планета моя огромная, планета твоя — сильней, нам выданы гром и молния, лабазника белый снег, ракита и дуб качают нас, скрывают в своей тени, извечное неслучайное ночным серебром звенит. Мы помним, как жить прозрачными, бесплотными, налегке, мы кем-то сюда назначены и скоро узнаем, кем, мы молимся тихой музыкой, и рифмой, и танцем рук, сердечные наши мускулы скрывают свою игру. На том берегу ни хижины, ни лодки, ни огонька, за нами следили хищники, но мы впереди пока, вода расступилась теплая, ладонь приняла в ладонь — и брызги сверкнули стеклами, и мир уместился в дом.

Нагретые доски лавочки янтарные, будто мед.

К тебе прилетают ласточки.
А сердце твое — поёт.

Волна моей воды, цветок моих седин, прекрасное дитя, рождённое в любви, запомни навсегда: о том, что бог един,
мы узнаём, когда он принимает вид зарницы
и цветка, рассвета и луча,
но явственней всего мы ощущаем: свой,
пока он мчит на нас, визжа и хохоча, с игрушечным мячом и плюшевой совой.
Когда припухлость щёк, и цвет счастливых глаз, и полуоборот знакомы до глубин, когда ты сам — яйцо, янтарная смола, в которой зреет жизнь, поскольку бог един.
Тепло моей руки, звезда моих ночей, бегущее на свет бессмертие моё, запомни навсегда — в любой из мелочей есть ты, и я. И бог.
И он тебе поёт.