Кот Басё Светлана Лаврентьева

Ты бежишь в своих мыслях — проблемы, дела, счета,
Неотвеченный вызов, несказанное «люблю».
Ты бежишь в своих мыслях, а рядом с тобой — черта,
За которой все это будет равно нулю.
Замыкание времени. Вспышка. Один момент.
Ничего не успеешь, не вымолишь, не решишь.

Я приехал сюда не за парой чужих монет.

Я приехал увидеть.

Увидеть,

как ты бежишь.

Выходя в метель, воротник поднимая выше, щурясь в желтом свете мерцающих фонарей, я прошу об одном — чтобы ты себя лучше слышал, чтобы знал, что оставить в спасительном декабре. Год стрелял в нас в упор, попадал, начинал сначала. Год делил пополам — людей, города, слова. Расставаясь с тобой, я уже по тебе скучала. Ошибаясь в тебе, я оказывалась права. Так уж вышло — не наше дело, не наша воля диктовать богам сценарии их игры. Было поле боя и было другое поле — наших общих смыслов, утерянных до поры. Не спеши их искать — что оставлено, то воспето и в урочный час вернется в земные сны. Твой декабрь идёт, идёт за тобой по следу, чтобы все забрать и сделать тебя иным. Заметает дороги, огни зажигает искрой. В скверах темные ели лапами держат снег.

Много правд на земле, но все меньше доступных истин.

Я иду в метели. Я думаю о тебе.

Мы жидкость, мы эфир, изменчивая форма, движение воды, игра теней на льду. Тяжелое стоит, а мы проходим фоном — нечеткое лицо, ищи в шестом ряду, а лучше не ищи — нам тягостны оковы регалий и имен, и правил, и побед, нам важен только путь — дорога и подкова — на счастье, на любовь, на тот и этот свет. Мы люди без того, что принято к успеху, — ни пенсионный фонд, ни собственная мать не могут нас учесть, бесчувственны к помехам, не видящее то, что взглядом не поймать. Мы вестники иных, великих состояний, где многомерен мир и нет запретных тем, мы шли, росли, текли, пока вы здесь стояли, и будем сквозь века держать привычный темп. Мы жидкость, дух, костра изменчивое пламя, вращение минут, небесная петля. Тяжелое стоит и славится делами, потом гниет в земле на северных полях. А легкое скользит над холодом и бездной, над крышами домов, над мыслями людей.
Мы жидкость, мы эфир, для нас не будет места,
но будут вкус и цвет,
и зов, и судный день.

Наконец она возвращается из иных, недоступных взгляду, сказочных городов. Разбирает вещи, ставит на полку сны, наполняет холодным воздухом спящий дом. Обнимает, танцует, курит, творит уют, хлеб насущный обращая в вино и сыр. Я люблю ее такую — совсем мою, прилетающую перышком на весы. Наблюдать за каждым шагом, сидеть в углу, завернувшись в плед, следить за ее игрой, заводить ей утром солнечную юлу, запускать кружиться в один из ее миров. Все так хрупко, так стремительно, так легко, все меняется — вселенский калейдоскоп.
Остаются только кофе и молоко,
тонкий луч,
стена стеклянная,
острый скол.

Когда из ничего мы выстроим залив, и сосны, и рассвет, и деревянный дом, и свяжем бечевой наш тихий край земли с победою твоей, с моей былой бедой, когда из пустоты, из мрака прошлых лет мы спустимся к воде, на лодочный простор — свидетели простых, как солнце на стекле, но истинных чудес, рождающих восторг, когда осядет пыль ошибок и утрат, когда войдет весло в другую глубину, мы станем просто плыть с утра и до утра — под парусами слов, в фарватере минут. Из всех твоих дорог, из всех моих молитв, из детских голосов, звенящих в тишине, мы соберем наш род по правилам любви у северных лесов, сильней которых нет. Когда, разрушив смерть, мы встанем на скале, вернувшие мирам и веру, и покой, позволь мне посмотреть сквозь сотни долгих лет на тех, чей главный страх узнать меня — такой.

Если знаешь истину — научи. Посмотри внимательнее в глаза. Я пишу в пустоту — пустота молчит. Значит, просто нечего мне сказать. Значит все, что дорого для меня, для нее не стоит и пары фраз. Новый год придет календарь менять — заодно, шутя, поменяет нас. Я приму, как данность, с ее руки тишину, которая — ни о чем. Я устала плавиться вопреки — мне внутри действительно горячо. Если я говорю: это боль — болит. Если я говорю: это страх — боюсь. Я — безумный, рисующий текст Дали, я страдающий — минус, бессмертный — плюс. Я могу корабли в океан листа отпускать, рукой усмиряя шторм… В горизонт упирается пустота — обжигающим вечным полярным льдом. Я устала верить, что я нужна для чего-то большего, чем дела. Мне к стигматам прошлое прижимать… Ошибайся в тысячный раз, Пилат! Ты поймешь — дорога ведет к луне, но опять — неизбежно — свернет к кресту. Я просила так мало — ответить мне…
Пустота, зовущая пустоту.

А в 5 утра он мой — и ни луча не уступает призрачным неспящим, бездомным, дворникам, впередсмотрящим трамваям, что ревнуют, грохоча. Он выдан мне, в огромности своей не скрывший тайн и требующий знака, он царственная серая собака и господин, принадлежащий ей, он темная вода в руке моста, сквозь пальцы утекающая в вечность, он в 5 утра нежней и человечней, чем может показаться красота. Он чаячий, нечаянный, как взмах не облака, но радуги крылатой, он золотые солнечные латы, которые дозволено снимать.

Я чествую его своим не-сном, шагами, измеряющими камни, и каждый слог на память обрекая, под стать ему — я становлюсь иной.

И долгий вечер, и Кир-рояль, и космос в проемах стен. Я знаю Ведьму, ее печаль рассказана в красоте, она вплетает холодный свет в послушные ткани букв, ее браслеты который век предсказывают судьбу. Мы все останемся в дураках, нарушив извечный ритм. А Ведьма держит пустой бокал и говорит: «Смотри. Вот был тебе уготован град, и утро, и человек. И если ты повернешь назад — утонешь в густой траве. Вот был тебе уготован дом и карта других дорог. Ты столько лет потеряла до, что после выходит срок». Но каждый час у любой души есть шанс поменять билет. Я слышу, как происходит жизнь, тихонько звенит браслет. А в это время идёт июнь, своим чередом идёт. И если есть самолет на юг, то есть и обратный ход.

И в часовом механизме лет оставлен судьбой рычаг, чтоб я успела купить билет в тот самый урочный час.

Сквозь ушко — слава иглам твоих колоколен — я пройду, если скажешь: «Веревочка, вейся». По другим адресам дух неволен и болен — то ли сам идиот, то ли путают бесы. По другим адресам я теряю и таю, онемев, начинаю искать виноватых. Если ты о любви — то она непростая, если ты о войне- то мы оба солдаты. Научи меня важному: видеть не лица, не пустые слова перемалывать всуе. Научи колокольному: биться и длиться, в вечных сумерках звуком дорогу рисуя. И тогда я проснусь — над замерзшим заливом зимним…
… показать весь текст …

Проснись, взгляни на холод и дожди, на здания, бредущие сюда, на провода — их взглядом проводить и осознать, что осень — навсегда. Взгляни на дом, пустой и неживой, казенный, желтый, окнами во двор, на женщину, что станет не женой, но той, что не изменит ничего. Взгляни на сахар инея — стекло отчаянно болеет ноябрем. Все было бы другим, но не могло. Приходит осень. Мертвых уберём.

Приходит осень, в сумраке окна горит огонь и люди говорят, и дом им — свет, укрытие, стена от темных дел любого ноября, и дом им рай, и детский звонкий смех, и пряный чай, и верное плечо. И стороной всегда проходит смерть, которой здесь от счастья горячо. Проходит, улыбаясь темноте, с достоинством проигрывая бой.
Самайн переживают только те, кто вовремя укрыл себя в любовь.