А в 5 утра он мой — и ни луча не уступает призрачным неспящим, бездомным, дворникам, впередсмотрящим трамваям, что ревнуют, грохоча. Он выдан мне, в огромности своей не скрывший тайн и требующий знака, он царственная серая собака и господин, принадлежащий ей, он темная вода в руке моста, сквозь пальцы утекающая в вечность, он в 5 утра нежней и человечней, чем может показаться красота. Он чаячий, нечаянный, как взмах не облака, но радуги крылатой, он золотые солнечные латы, которые дозволено снимать.
Я чествую его своим не-сном, шагами, измеряющими камни, и каждый слог на память обрекая, под стать ему — я становлюсь иной.
Он верил, что ушёл. И что в пространстве комнат,
Определённых ей и ею обжитых,
Нет больше ничего, что ей о нём напомнит.
Ни крапин табака, ни тюбиков пустых.
Он верил, что ушёл. Он вымыл кофеварку.
Стаканы сполоснул. Смёл крошки со стола.
Подвялые цветы. Их выбросить не жалко.
Пока она домой внезапно не пришла…
Он верил, что ушёл. Ушёл бесповоротно,
Свой образ навсегда изъяв из всех зеркал.
И тот последний взгляд, случайный, мимолётный,
В туманной глубине вопросом не мелькал.