Кот Басё Светлана Лаврентьева

На великом вселенском тренинге обучают известным штукам. Силы тяжести, тока, трения мы легко превращаем в шутку, и в омониме, и в аммонии есть божественная задача. Но вот с алгеброй и гармонией постоянная неудача. Я учусь на ошибках истово, только дьявол сомнений ловок. Все пытаюсь проверить истину, но упрямо не верю слову. Ясен ум, совершенны навыки, да никак не собрать частицы.
Или некому падать на руки,
или не за что ухватиться.

Истина нынче простая: целуй и смейся, не забирай себе лишних людей и лет. В зыбучих песках общей памяти хватит места — за упокой оставшихся на земле. Было ли, не было — все не имеет веса, сладко ли, больно — наречия душат речь. Голубь, несущий билеты, — желанный вестник. Ты получил свободу — учись беречь. Лети по своей орбите, других не трогай, знай, для чего начинается новый день.
Все мы бозоны Хиггса, частицы Бога.
Точки в узоре, который не разглядеть.

ПИТЬ С НЕЙ МАРТИНИ
Пить с ней мартини. Пахнуть ее духами. Лежать — в колени голову, так уютней. Смотреть, как солнце между ресниц порхает, и лето льется песней из старой лютни. Дарить ей эльфов — крошечных, невесомых, чуть больше дюйма, крылья из перламутра… Ее баюкать — сотнями сказок сонных. Будить одним своим поцелуем утром. Варить ей кофе, прятать в прохладу шелка, плести браслет из бусинок и ракушек, входить в ее океаны — волной на желтом песчаном горизонте рисуя душу. Дышать ей — настежь легкие раскрывая. Держать, сжимая время вокруг запястья…

Терять ее — мучительно понимая, что вместе с ней куда-то уходит счастье.

Исключай себя из города, исключай,
вот твой мед вересковый, свечи, горячий чай,
вот твой дом в предгорьях, вот человек поет.
Все, что ты собирала в городе, — не твое.
Нет ни площади красной, ни ветки, ни тупика,
у Лосиного острова — спиленные рога,
две кровавые точки, густая ночная мгла,
забывай о прочих — сделала, что могла.
Научи свое сердце болеть за свою беду,
не дадут индульгенций и царствия не дадут,
но останется время на самую соль земли:
на живой огонь, на хрупкий зеленый лист.
Ни последних, ни первых — воздух согрет костром.
Нет ответов верных — слишком хитер вопрос.
… показать весь текст …

Я мост, соединяющий берега.
На одном берегу храм.
На другом берегу мир.
Руку храма держит моя рука.
Руку мира держит моя рука.
Стоит человек и требует: обними!

Коснувшийся двери когда-нибудь войдет — таков порядок слов, прописанных в судьбе. О том, что будет до, я знаю наперёд, но не должна пока рассказывать тебе. Частоты городов меняют наш узор, успеешь убежать — останешься в живых, ты думала, что дар звучит, как вечный зов, но слышала лишь вой собак сторожевых. Есть выбор у воды, есть выбор у огня, есть выбор у тебя, пока ты помнишь суть. О том, что будет до, не спрашивай меня, однажды щелкнет плеть, и кони понесут. Услужливые псы, елейные враги, свои среди чужих, расставившие сеть. Я буду ждать тебя, но не подам руки, пока ты ловишь тень в проклятом колесе.

Внутри меня кристалл прозрачнее стекла, мой каменный порог живым плющом увит.
Не отменить закон, не разрубить Узла — мы служим не толпе, а Силам.
И любви.

В кухне со стенами цвета берлинской лазури женщина яблоко режет на ровные дольки. Я наблюдаю за ней через призму — и только. Я вне сюжета, поэтому он предсказуем. Яблоко ляжет на блюдо с узором восточным, красное ляжет в бокалы, мы ляжем на пледы. Будет и лес за окном, и холодное лето, будет и ливень под утро (но это не точно). Свет из угла — от торшера за бархатной шторой, свет от окна (даже в полночь еще не темнеет), я вне сюжета, поэтому я не сумею выйти за рамки квартиры/страны/разговора. Фильм оборвется, на полку отправятся книги, будет поставлен на место нахальный будильник. Сны — порождение фокусов Боско-Гудини — все объяснят достовернее многих религий. В кухне со стенами цвета берлинской лазури, в городе, тянущем руку к огромному лесу, в смысле, в июне, в себе, в этом плюшевом кресле я вне сюжета, поэтому он предсказуем:
она будет счастлива.

Через пару дней вернется да не отпустит. Через пару дней сломается и срастется. Это осень нас приводит в такое чувство, без которого сентябрь не удается. И попробуй с ней, бесовкой, не согласиться, и попробуй обмануть ее ненароком. Осень в небо поднимается легкой птицей и следит, следит всевидящим зорким оком. Всё с ней в сговоре теперь — и земля, и воздух, и на всё ее осенняя будет воля. Привыкай к ее внезапным метаморфозам — от блаженства до безвыходной острой боли. Она любит своенравничать, огрызаться, присылать тебе записки с пометкой «cito», появляться в старых книгах, где на форзацах очередность дней рассказана в римских цифрах. Она любит невоспитанно, дерзко, буйно острым солнцем выцарапывать на перилах имена людей, с которыми Осень Будет.

Впрочем, я тебе об этом не говорила.

Корица, нервно крадущаяся по краю кофейной чашки.
Тростниковый сахар, никогда не идущий в дело.
Начинать наше утро с кофе — что день вчерашний
в любовь превращать, как в хлеб превращают Христово тело.
Поглощать ароматы, температуру керамики, хруст печенья —
осознаннее слепых к нему прикасаясь.
Начинать наше утро с кофе — сорта влечения
перебирая, останавливаясь на самых
изощренных, изысканных, обласканных безусловно —
тактильно, органолептически,
/как сказал бы
знакомый врач/.
Выпивать тебя, как основу
всего —
… показать весь текст …

Ножкой — еще шажок. Голову повернуть. Смотри на меня, дружок. Девять чужих минут. Песню ли спеть тебе, кланяться ли начать? Раненых лебедей любит закат качать. Кукла — куда, куда? Кубарем под обрыв. Не причини вреда — до времени, до поры. А если придет пора — встанем лицом к беде. Мальчик, давай играть? Демон, давай в людей? Девять больших кругов, девять недобрых слов. Лунный щербатый гонг, лодка, туман, весло. Девять тугих пружин тихо гудят во мне. Мы бы сыграли жизнь, да режиссера нет. Время лежит в воде, лес от зимы колюч. Я заводная, где твой беспощадный ключ? Смотришь в такую тьму, что впору сойти с ума. Кукла нужна тому, кто хочет ее сломать. Ножкой — еще шажок, крутится колесо. Мальчик идет с ножом уничтожать свой сон. Песней летит душа, лебеди - алый пух. Остановите шаг. Переведите дух.