Кот Басё Светлана Лаврентьева

Говори о том, к чему подходят издалека, в сумерках цвета топленого молока, в облаке смыслов, неведомых нам пока, говори словами ребенка и старика. Говори о том, что привыкли хранить во тьме, говори чужому, но через чужого — мне, подавай просящему речь, как простую медь, но последнее слово, как ценность, держи в уме. Понимаешь, этому нет ни пути, ни дня, все, о чем говоришь, окажется у меня — по крупицам, от нищих, странников и менял, от того, кто надел вериги, того, кто снял. Так устроен мир, что нет для него конца. Говори со мной легко, не скрывай лица, будь свободен, как птица, но клетки не отрицай, верь кольцу, но помни надпись внутри кольца. Говори о тех, кто держит, о ком болит, говори о том, что глубже могильных плит, у’же самого тесного часа, черней земли, говори о любви — мы истлеем, она взлетит.

Если дан нам голос — бродягам и дуракам — говори о том, что важно наверняка.

Радость моя, происходит какая-то ерунда. Мы с тобой, не любившие никогда, умеющие наотмашь и от винта, каждую ночь выходим теперь летать. Поднимаемся над горами, над морем заходим на первый круг, звезды во мне сгорают, штурвал выбрасывает из рук, крылья царапают спину неба, оно выгибается надо мной, я чувствую млечным нервом, как в недрах твоих темно. Звездный дождь начинается и пламя в ладони льёт, мы же были случайными, бредущими над землёй, мы, привычные к радарам и позывным, отключили их — сердцам они не нужны. Мы нигде не отмечены — без приборов, сигналов, карт, там, внизу, диспетчеры получают второй инфаркт, нами полнится воздух, сводки и выпуски новостей, мы проходим насквозь — в облаках не бывает стен. Радость моя, происходит что-то огромное, как закат. Мы уходим из дома, ищем небесные берега, поднимаемся выше и выше — дыши, дыши.

Господь говорит, что так начинают жить.

Утро

Утро крадется медленно, не спеша, свет проникает в ткань, попадает внутрь комнаты, разделенной на первый шаг, на ожиданье шороха, на минуту перед прыжком, на тело прыжка, на взмах лапы над спящим, на тонкое покрывало, на искушение первой сойти с ума, сбросить его и все, что оно скрывало, видеть так явственно, тысячами пружин сдерживать дрожь, предчувствуя голос силы в том человеке, что некогда был чужим, но, приручив, проснулся невыносимо близким…
Дыхание. Сотни живых лучей будят тебя, теплом проходя сквозь кожу.
Утро лежит, урча, на твоем плече.
Ты его гладишь нежно и осторожно.

© Кот Басё

Эта белая гладь, эта снежная плоть, эта зимняя острая суть, я вагон, я стекло, я поля за стеклом, я закат, заплутавший в лесу. Я тела обнаженных до блеска берёз, я воронья смола на ветвях. Умирают — всерьёз, воскресают — всерьёз, а потом не всерьёз говорят. Нет таких языков и таких толмачей, чтобы выдержать этот удар. Быть легко /но зачем ты, зачем ты, зачем?/ легче только не быть никогда. Я, рождённая в зиму, совпавшая с ней, я, живущая в тысячах тел, — голубая вода, всеобъемлющий снег, идеальный в своей чистоте. Поезд тянется, словно серебряный шов под надзором мигающих ламп.

Так зачем ты/
зачем ты/
зачем ты пришёл?

Кто ты там, за границей стекла?

Калитка скрипнет, пёс поднимет вой. Да что ты брешешь, глупый, Бог с тобой, соседи проследят — распустят слухи. Не дело это — в лес ходить к старухе, и страх, и грех, вернуться бы живой.

Село, погост, березы на гробах, иди, куда ведёт тебя судьба, околица, стволы, лесная чаща. Кто ищет, говорят, всегда обрящет, но говорят ещё: судьба слепа.

В лесу огнём отмечен старый ствол, старуха промышляет колдовством, который век из чащи не выходит. Над ветхим домом птицы хороводят и крыльями касаются его…
… показать весь текст …

Питер пристает с дождем к горлу — бесцеремонно, ветрено, то снимает шарф с Невы, то набрасывает, вальсируя. Ты одеваешься потеплее, выходишь голая — верь ему, провоцируй его: красивая. Впрочем, он тоже под стать тебе — без сомнения и стеснения обнажается до последнего закоулка. У вас с ним питеропение, переплетение, вы два раскалённых сердца: гудите гулко, бьетесь о выступы поз — локтевых, коленных, переворачивая улицы, как страницы. Когда ты молчишь, его накрывает ленью, когда впиваешься в шею — вода искрится. Если бы он был городом, а не северным богом, — дарлинг, он бы дал тебе пищу, и кров, и балкон, и кошек. Но он хочет, чтобы ты поднималась на крышу и вы летали, сбивали время с толку, сводили с ума прохожих.
Ваша осень созрела, поспела, упала, хрустнула — яблоком сочным, кленовым листом поджаристым.
Дерзкие девочки оказываются
тоненькими
и хрупкими.

Продолжай, продолжай, продолжай смотреть на него, пожалуйста.

Мне требуется дождь, крадущийся к сосне на цыпочках, шурша по хвойному настилу, мне требуется дом и свет в его окне, где мне легко дышать, где я себя простила. Мне требуется смех играющих детей, и мята, и чабрец, и глиняные чашки, созвездия мои в вечерней темноте — святые маяки, горящие над чащей. Мне требуется ритм — размеренный, большой, способный все впитать и стать непобедимым, который для меня назначен и пришел, и знает наперед, что мне необходимо. Мне требуется. Нет, мне ждётся без угроз, без спешки и торгов с небесным кастеляном, как будто все уже в каком-то из миров готово для меня - и сосны, и поляна, и дождь, и дом, и свет, и дети, и стихи, и звездная пыльца на облачной изнанке.
И голос в голове.
И голос в голове.
И голос.
От него я все об этом знаю.

Да, черт возьми, вот так и никак иначе. По-другому не получается, не поется. Или я притворялась немой, или ты — незрячим, но теперь нам обоим за все это воздается. Вот сидим с тобой на разных концах потока, наблюдаем за изменчивостью мейнстрима, не касаемся друг друга, не бьемся током, объясняем только то, что необъяснимо. Если речь заходит о прошлом — меняем тему, если речь заходит о будущем — замолкаем. Речь вообще ходила раньше, куда хотела, потому сидит сейчас под семью замками. Мы хандрим от слов и сердимся на погоду, раздражительны, опасливы, нелюдимы. Мы друг друга принимаем — в угоду году, так упрямо нас скреплявшему воедино. Мы встречаемся за чаем, с привычной ленью рассуждаем, как однажды вернется сила.
Два ворчливых старика на краю Вселенной, не заметившие смерти, что приходила.

Я как terra incognita, новое государство —
сам себя отыщи, завоюй, разделяй и властвуй,
мне не выданы номер, герб, президент и паспорт,
я последний уцелевший абориген.
Я заложник всех колоний и резерваций,
приучивший сердце больше не разбиваться,
но природа продолжает сопротивляться,
оживляя какой-то необъяснимый ген.
Он мешает дышать, он, как вирус, идёт по венам,
подчиняя, стирая, делая чьим-то пленным,
бьётся током — неожиданно, как антенна,
если ты её надёжно не заземлишь.
Я спасаюсь горячим кофе,
закрытой дверью,
… показать весь текст …

Бог идёт по пустому Риму, Венеции, Барселоне, запускает дельфинов в каналы, оленей ведёт на площадь, смотрит, щурясь от яркого света, из-под ладони: «Да, говорит, так проще, намного проще». Деревья стремятся на улицы рядом с парками, корнями пробуют хрупких бордюров грани. Лебеди красуются, ходят парами, и никто из них отныне не умирает. Мир становится прикосновением, звуком, запахом, цветочной пыльцой, кошачьими малышами. Солнце начнёт с востока, закончит западом, ничего ему на небе не помешает.

На краю планеты, в бетонном своем убежище
человек — пиджак на плече, желваки под кожей —
следит за Богом в камеру, дышит бешено:
«Надо было
первым
все уничтожить».