Кот Басё Светлана Лаврентьева

В Москве февраль, и нищенки в снегу, песок и пепел, сонная Тверская. Как долго я тебя не отпускаю, как слишком быстро отпустить могу. В Москве февраль, гидрометцентр врет, мы не готовы к утренней метели, мы не хотели так, не так хотели, но нам не совладать с календарем. Мы будем врозь, канатам вопреки, мы будем врозь — чем дальше, тем сильнее та воля, от которой цепенеют, едва рука касается руки. В Москве февраль, vivat ему, vivat. Идти без направления и цели, нести свои разорванные цепи тому, кто сможет их перековать.

Дождь разбивает здесь привал и ставит старую палатку, как будто он не уезжал. Никто не нарушал порядка и слишком часто не дышал, и не влюблялся без оглядки и никого не раздражал…
Дождь наливает в котелок глагольных рифм и прочей мути, он окончательно промок, он так устал — не обессудьте, он плохо выучил урок, он бросил старенький компьютер и молча курит в потолок.
Дождь забывает облака, как птицы забывают гнезда, он начинался слишком просто и продолжается пока, в моей руке твоя рука — невероятно…
… показать весь текст …

Исчезать сквозь стены, не видя выхода, — вот искусство истинных подлецов. А любую боль можно было выдохнуть сигаретным дымом тебе в лицо. И смотреть, как кольцами страх невидимый твоё горло сжимает, несет тоску. Жаль, что я никогда не курила, милый мой.
И поэтому, кажется, не смогу.

Спасибо ИМ за нас.

Мне тогда было восемь. Знаешь, какое лето в белорусском полесье — трава достает до плеч… И бежишь в ней, хохочешь, собака несется следом, как устанешь бежать — можно в теплую зелень лечь и смотреть в облака, и бинокль сложив из пальцев, сочинять: это лошадь, а это — ее седло… Возле заводи шумно, мальчишки зовут купаться, там, где мелко, вода прозрачная, как стекло. Видно маленьких рыбок — их можно ловить руками, только жалко: смешные, беспомощные мальки… Накупавшись до одури, мчишься обратно, к маме — ее руки, слегка белесые от муки, пахнут сдобой и травами… Ждет на столе картошка, и кувшин молока, и еще не остывший хлеб… Я смотрю, как летит самолет — далеко, в окошке… Его тень, как беда, расстилается по земле. Я смотрю, как летит самолет… Молоко в кувшине начинает дрожать… Через поле солдат бежит…

— А потом что случилось, дедушка? Расскажи мне!

— А потом началась война.

И я стал большим.

Мне нужно от тебя живое слово. Не олово случайного улова, не ржавые непрочные доспехи успеха, создающего помехи. Не видимость, не яркость, не созвучность с фальшивым, безъязыким, непевучим, не робость онемения изгоя. Мне нужно от тебя совсем другое.
Летящее, звенящее, иное, небесное, но все-таки земное, глубокое, но ясное до сути. Я дал тебе миры — так нарисуй их. Найди им имя в тысячах наречий, переведи меня на человечий, не подпусти к полету птицелова.
Мне нужно от тебя ЖИВОЕ слово.

Кричим: «За что?», а надо бы «Зачем?», уходит год и тащит на плече в большом мешке ненужные пожитки: свободу тратить жизнь на ерунду, пустые встречи, лишнюю еду, иллюзии и прочие ошибки. Уходит, побиваемый толпой, под град камней, неведомой тропой в учебники, архивы и анналы. «Да чтоб тебя!» — летит ему во след, — «ужасней года не было и нет», «все забирай, чтоб не напоминало». И он уйдет с поверхности земли во глубь времен, перековав нули на острую, как жало, единицу, и будет знать: он сделал все, что мог, кто должен был очнуться — занемог, а те, кому пора остановиться, сидели дома в полной тишине и размышляли: «Что подвластно мне?», но было страшно выслушать ответы. Так на пороге, встретившись в упор с самим собой, — толкнуть, сбежать во двор, купить вина и авиабилеты.

Уходит год — невиданный, большой, исполнивший, что должен, хорошо, — неузнанным посланником иного.
Среди «за что?» ни одного «зачем?» — чему учил, к чему готовил, чем нам мог бы стать.

И мы встречаем Новый.

Видите, доктор?
У меня в подреберье — город.
Его узкие улочки водят закат по кругу,
на ратуше бьют часы… Приложите руку —
Вы услышите этот древний тревожный бой.
Что со мной?
Это лечится, доктор?
А ночью в нем слишком тихо.
Так обманчиво тихо, что можно почти поверить,
Что почтенные семьи покрепче закрыли двери,
Каждый смотрит свой сон под батистовым колпаком…
А потом
Раздается чуть слышный звон — перебором нот…
Доктор, послушайте!
… показать весь текст …

В реальности, где мир ещё ничей,
где каждый шаг — начало всех начал,
бог создал Еву и виолончель.
И зазвучал.
И не возникли ни Адам, ни черт,
и до утра
играла женщина, исследуя смычок.
И бог — играл.

Что делает память с нами — хранит и мстит за то, что не может вовремя отпустить, за каждый крючок, забытый внутри историй. Что делаем с памятью мы? Из ее сетей мы острым ножом всегда достаём не тех, о ком говорили, когда выходили в море.

Я выбрал дышать свободой, пьянеть слегка, наслаждаясь синдромом марсельского рыбака, нахваливать свой улов, прибавляя веса и рыбе, и ритму волн, и работе рук, и крепкой лодке, танцующей на ветру, и всякому другу, достойному интереса. Я долго сидел на досках, прилив стучал, и сердце гудело и билось, скрипел причал, качались чайки, у рыб чешуя рябила. И что-то случилось с памятью — всплеск, удар весла о воду, однажды о никогда, и я не вспомнил, не вытащил, что там было.

У рыбной деревни привычно шумел народ, торговля шла, улов высыпали в лёд, искали своё, бросали на стол монеты.

И я не узнал себя и людей вокруг, но стали весомы и рыба, и ловкость рук, и крепкая лодка, и всякий достойный друг, и легкое сердце, и нового дня приметы.

Надо хотеть осторожно, одним глазком в замочную скважину, не думая ни о ком, кто по ту сторону двери тебе молчит, не подбирать ключи. Представлять вне событий, чувствами — как тебе будет дышаться, как день остановит бег, как нежно любовь под кожей идёт к душе, как прошлого нет уже. Надо хотеть осторожно — не ждать, не гнуть вьющийся путь в натянутую струну, проходить изгибы, паузы, тишину, тысячу — как одну.

Зная об этом, ни слова ни говори.
Все, что приходит сбыться, — давно внутри.