Алена Пузырькова

А она говорит… А она говорит в пустоту…
и Любовью — такая Любовь, может быть, ей лишь кАжется…
«Ну не втаптывай в грязь, я… ведь Я без Тебя — пропаду… Ну зачем над Любовью моей — так бездушно куражиться?»

Полёты/перелёты/вылеты… Нажать курок и — выстрел по вискам. Туманы Лондона и слякоти по «был ли ты». Ошибочно. Сиэтл. Ночь. Тоска.
Настойчиво/пристойно/неукладчиво сбегают чемоданы с «багажа». Вся дурь билетов — файлопередатчиков, бумага размалеванно-свежа.
Гори, гори оно все днем негаданным! Лечу на взлет. Посадка в пол часа… А за окном — нечаянно/разгаданно стоишь и ждешь в тепле-пыли плаща.
А я вернусь. Сегодня/завтра/поездом прошедшие открытки теребя. Наверное, всё сдохло/мне не боязно… Наверное, мне пусто без тебя.

Два конца от кольца, без детей, без молитв, без изъяна. Что мне с этой любви? Триста пут, соли пуд, ну или что там у нас по плану… Наша жизнь как прогнившая жердь, как струна нагишом, заржавевшая старая плаха… Когда в моей жизни все идет хорошо, то тебе направление — на хрен. А если где-то саднит или режет, стянет вдруг ребра, если тоска загибает и клонит к земле, бросается коброй… Ты приходишь, пиковый король, нежно спросишь: «Ну, скажи, где болит?» Я отвечу: «Свали!» -прижимаясь к твоей груди.

Чашка чая, горячего, с привкусом боли. Ты так меня любишь, скажи, что даже чай теперь солишь? Встав на мысочки, носочки, цыпочки, ниточки, руками тебя — как путами, время -минутами. Родинки, пальчики, прикосновения, тихо, внимательно…
— Ты бы простил, если я у тебя бы сейчас попросила прощения?
— Мой Одуванчик, все завтра, все завтра, родная. Сегодня это не обязательно.

Милая, славная, будь ты там с ним очень счастлива… И не давай мне, впредь, никаких надежд!

Любовь не степь, а джунгли… корень чУжого зла — не извлечь и Гуглу…

Я теряю боль на своих губах, и белеет «золото» на висках. Не упасть бы только, быть сильней в ногах, оставаться безразличной в его глазах. Эта сила — плеть, этот стержень — медь, чтоб снаружи тлеть, а внутри — гореть. Оставаться сильной — не на словах и словами не онеметь.

Человек лишь Условно годен… он Верный — своей Породе…

Это наверно просто? Скажи, что просто: выдохнуть два-три раза на фазе роста, обзавестись семьей, тараканом, бытом, и не разбить ни разу свое корыто. Это — сказать два слова, а думать — двадцать. Сорок три раза отжаться и не подняться.
Милый, родной мой, хватит уже скитаться, где же ты ходишь, пожалуйста, приходи!

Это наверно тихо. Скажи, ведь тихо? Ты отгоняешь рукою чужое лихо, нянчишь детей, их сны сторожишь ночами, и, уходя, как прежде звенишь ключами. Это — при слове «муж» — поводить плеча…
… показать весь текст …

«Нарисуй на бумаге свое собственное плечо и обопрись на него, когда больше не будет сил.» Здравствуй, Отче, благослови: я все сделала так, как ты просил. Больше нет на мне ни своей, ни чужой вины, я свободна теперь от любых оков, раздавила в себе всех придуманных мной богов. Но, наверно, живой не вернусь я с его войны.
Стисну зубы. На поле лишь мат и брань. Кто же, Отче, петухов поднимает в такую рань? Где лечится от рваных душевных ран, повидавших его капкан?
В этом горе хочется выть — не пе…
… показать весь текст …

Я, например, заполняю дыру символами. Они могут быть электронными, а могут — чернильными. Электронные улетают в даль интернета, а чернильные уходят в стол, окрашивают сердце долгими пыльными вечерами. Всё, что электронно-неявственно мыслями просачивается в чужие умы, больше меня не трогает и почти не волнует. Самое страшное всегда вытекает черной взвесью на бумагу, превращаясь в чернила едкой стойкости, буквы горько-сильные, мысли черно-белые, чувства неистертые…
Я пачкаю пальцы в этих чернилах, оставляю следы на бумаге, лице, губах…
Мое лицо хранит отпечатки, которые не смоет даже время.