Алена Пузырькова

А она говорит… А она говорит в пустоту…
и Любовью — такая Любовь, может быть, ей лишь кАжется…
«Ну не втаптывай в грязь, я… ведь Я без Тебя — пропаду… Ну зачем над Любовью моей — так бездушно куражиться?»

Полёты/перелёты/вылеты… Нажать курок и — выстрел по вискам. Туманы Лондона и слякоти по «был ли ты». Ошибочно. Сиэтл. Ночь. Тоска.
Настойчиво/пристойно/неукладчиво сбегают чемоданы с «багажа». Вся дурь билетов — файлопередатчиков, бумага размалеванно-свежа.
Гори, гори оно все днем негаданным! Лечу на взлет. Посадка в пол часа… А за окном — нечаянно/разгаданно стоишь и ждешь в тепле-пыли плаща.
А я вернусь. Сегодня/завтра/поездом прошедшие открытки теребя. Наверное, всё сдохло/мне не боязно… Наверное, мне пусто без тебя.

Два конца от кольца, без детей, без молитв, без изъяна. Что мне с этой любви? Триста пут, соли пуд, ну или что там у нас по плану… Наша жизнь как прогнившая жердь, как струна нагишом, заржавевшая старая плаха… Когда в моей жизни все идет хорошо, то тебе направление — на хрен. А если где-то саднит или режет, стянет вдруг ребра, если тоска загибает и клонит к земле, бросается коброй… Ты приходишь, пиковый король, нежно спросишь: «Ну, скажи, где болит?» Я отвечу: «Свали!» -прижимаясь к твоей груди.

Чашка чая, горячего, с привкусом боли. Ты так меня любишь, скажи, что даже чай теперь солишь? Встав на мысочки, носочки, цыпочки, ниточки, руками тебя — как путами, время -минутами. Родинки, пальчики, прикосновения, тихо, внимательно…
— Ты бы простил, если я у тебя бы сейчас попросила прощения?
— Мой Одуванчик, все завтра, все завтра, родная. Сегодня это не обязательно.

Милая, славная, будь ты там с ним очень счастлива… И не давай мне, впредь, никаких надежд!

Любовь не степь, а джунгли… корень чУжого зла — не извлечь и Гуглу…

Я теряю боль на своих губах, и белеет «золото» на висках. Не упасть бы только, быть сильней в ногах, оставаться безразличной в его глазах. Эта сила — плеть, этот стержень — медь, чтоб снаружи тлеть, а внутри — гореть. Оставаться сильной — не на словах и словами не онеметь.

Человек лишь Условно годен… он Верный — своей Породе…

Это наверно просто? Скажи, что просто: выдохнуть два-три раза на фазе роста, обзавестись семьей, тараканом, бытом, и не разбить ни разу свое корыто. Это — сказать два слова, а думать — двадцать. Сорок три раза отжаться и не подняться.
Милый, родной мой, хватит уже скитаться, где же ты ходишь, пожалуйста, приходи!

Это наверно тихо. Скажи, ведь тихо? Ты отгоняешь рукою чужое лихо, нянчишь детей, их сны сторожишь ночами, и, уходя, как прежде звенишь ключами. Это — при слове «муж» — поводить плеча…
… показать весь текст …

«Нарисуй на бумаге свое собственное плечо и обопрись на него, когда больше не будет сил.» Здравствуй, Отче, благослови: я все сделала так, как ты просил. Больше нет на мне ни своей, ни чужой вины, я свободна теперь от любых оков, раздавила в себе всех придуманных мной богов. Но, наверно, живой не вернусь я с его войны.
Стисну зубы. На поле лишь мат и брань. Кто же, Отче, петухов поднимает в такую рань? Где лечится от рваных душевных ран, повидавших его капкан?
В этом горе хочется выть — не пе…
… показать весь текст …

Я, например, заполняю дыру символами. Они могут быть электронными, а могут — чернильными. Электронные улетают в даль интернета, а чернильные уходят в стол, окрашивают сердце долгими пыльными вечерами. Всё, что электронно-неявственно мыслями просачивается в чужие умы, больше меня не трогает и почти не волнует. Самое страшное всегда вытекает черной взвесью на бумагу, превращаясь в чернила едкой стойкости, буквы горько-сильные, мысли черно-белые, чувства неистертые…
Я пачкаю пальцы в этих чернилах, оставляю следы на бумаге, лице, губах…
Мое лицо хранит отпечатки, которые не смоет даже время.

Нет, внутри ничего не ёкает, не ломается, не дрожит. И никто не знает, как сильно ткани поражены, как источен в ребрах седой гранит и как лоб горит.

Тебе не все равно, чем он дышит, о ком думает, кем живет. Как ни стелись, ни ломай — все равно уйдет, когда она его позовет. И останется лишь воспоминаний мед, самолет, оставивший дымный след и колючий плед.

А за ним таких как ты — вереницы, стаи, летящие клином птицы, жаждущие свинца. Что ему до того, что твои ресницы покрывает засоленная пыльца? Ты ему — цветок, надломленный в пояснице, за тобой ни выеденного яйца, лишь овал лица.

Подобрать бы к нему ключик, шифр из нечаянных слов и рифм, что толкутся во мне, скорбя. А пока — лишь слова молитв, лишь бы ты был здоров и жив! И, когда телефон звонит, в череде из трехкратных цифр, чтоб я видела не тебя…

Да что мне руки твои, от которых тепло и сладко, если места мне нет ни на сердце твоем, ни на пальце? Если жизнь — череда из постели и денежных знаков, если чувства, корчась, сдыхают на мокром асфальте? Если ты по мне больше не куришь, не травишься алко-, если нежность устала сбивать сапоги без причины… Тогда лучше наверно, как бы не было больно и жалко, мне тебя оторвать, отпустить, мой любимый мужчина?

Только как пересилить себя, не уверовать в Чёрта, подвести все черты и остаться к тебе без…
… показать весь текст …

Что же происходит? Я таю, таю, как льдинка при мысли о тебе. Я, такая, казалось бы, застывшая, неспособная на какие-либо чувства.
Который день схожу с ума.
Хочу быть пластилином в твоих руках. Лепи из меня ту, что достойна тебя! Только вот хватит ли материала?.. По крупицам собирай в единое целое те части меня, что живут врозь: тело, душу, разум, чувства…
Накричи на меня. Назови дурой и скажи, что вся моя жизнь — это фарс; что всё, что я делала или собиралась сделать — все происходило в безду…
… показать весь текст …

можно лишь вспомнить… чего не было вовсе…
с тобою — вчера…