Он вышел из трещины старой стены,
как вытекший сумрак забытой вселенной,
с обломком крыла, как печать тишины,
и кожей, пропитанной пеплом и пеной.

Она поднималась всё выше к дождю,
ладонью касаясь промокшего камня,
как будто на ощупь искала меж льдом
невидимую потаённую память.

И ветер свистел над слепыми дворами,
струясь по рёбрам разрушенных плит,
и время стекало застывшими травами,
и даль оглушённо в безмолвии спит.

Он тронул её — не касаньем, а взглядом,
как сумерки трогают линию дня,
и шрамы крыльев, и тяжесть распада
вдруг вспыхнули искрой: «Ты — тоже моя».

Он пил её запах — не телом, а сердцем,
как пьют из глубин древней каменной чаши,
где ночь растворила, как чёрное вереск,
всю боль вековую, все крики и чаши.
«все крики и страсти», «все боли и махи»

Она улыбалась — не людям, не небу,
а этому бездне;простому теплу,
как будто веками ждала именно эту
руку из трещины в мёртвом стеклу.

И падший, забытый, без имени, бездомный,
внезапно почувствовал: хрупкий её смех
сильнее присяги, корон и бездонных
провалов, где он был лишь отзвук и грех.

Касание к коже — как трещина света
в тоннеле, где век не бывало зари;
и рухнуло «должен», и выцвело «где;то»,
осталась лишь правда: «Смотри. Гори».

Вода по ним стекает серебряной нитью,
как время, которому нечего ждать,
и капли считают секунды, как битье
чужого, но вдруг обретённого «нас».

И ангел, утративший имя и крылья,
впервые почувствовал: небо — внутри,
а женщина, приняв его, как изгнание,
вдруг стала причалом заблудшей звезды.

Пусть камень вокруг, и пусть город забытый,
и память расколота, как витражи, —
но там, где два сердца срастаются в мифы,
сам ад отступает пред силой души.