вестник

Достойные, не позволяйте, чтобы ваше место заняли недостойные.

Лучшее стихотворение о Пушкине в русской литературе после Лермонтова написано Георгием Шенгели. Он говорит, что Пушкин на экзамене перед Державиным выбежал, «лицом сверкая обезьяньим». Гениально!

Человек сам не осознает механизмов своей языковой способности, он не понимает и не может объяснить, как он пользуется языком. Я же не могу спросить у испанского пастуха, сколько он использует в своей речи глагольных времён, он даже не поймёт, о чём я говорю. Между тем он их употребляет гораздо правильнее, чем любой иностранный профессор, изучавший испанский по учебникам. Вам пришло что-то в голову, вы захотели что-то сказать, для этого вы пользуетесь языком, совершенно не осознавая, как это происходит. За доли секунды происходит этот сложнейший переход от мысли к словам, к тексту. Узнать, как этот механизм работает, извлечь его из бессознательных пластов человеческой психики — это и есть задача теоретической лингвистики.

О чём можно разговаривать с человеком, который считает, что можно не разговаривать с другим человеком только из-за того, что последний чего-то не читал.

Презирайте грех и зло, но не грешных и злых людей. Это необходимо различать.

Не люблю, как поэты читают свои стихи. Наверное, в принципе это интересно. Но они придают своим стихам собственный ритм, в то время как их стихи гораздо ритмически богаче. Правда, актёры читают стихи ещё в тысячу раз хуже. Стихи вообще не предназначены, на мой взгляд, для произнесения. И чем они богаче, тем менее для этого приспособлены. Они должны читаться про себя. Тогда возникают внутри свои аллитерации, ты успеваешь заметить оркестровку стиха, как сочетаются гласные и согласные, как шипящие…
… показать весь текст …

Срок жизни любого слова в любом языке ограничен — рано или поздно слову придётся исчезнуть, уступив своё место другому.

Говорить о творческом пути писателя-современника — это не совсем то, что говорить о писателе прошлых времён. Дело не в том, легче или труднее (в некоторых отношениях, пожалуй, труднее), а в том, что это по самому существу несколько иная задача: речь идёт о нерешённых проблемах, о явлении, находящемся в движении, — о своей эпохе, о своём поколении. Настоящей исторической перспективы ещё нет — и нельзя поэтому «пророчествовать назад», как это делает любой историк.

Подумал — не записывай. Записал — не подписывай. Подписал — отмежёвывайся.

Сейчас я стал уже немолодой, и выяснилось, что ни Льва Толстого, ни Фолкнера из меня не вышло, хотя всё, что я пишу, публикуется. И на передний план выдвинулись какие-то странные вещи: выяснилось, что у меня семья, что брак — это не просто факт, это процесс. Выяснилось, что дети — это не капиталовложение, не объект для твоих сентенций и не приниженные существа, которых ты почему-то должен воспитывать, будучи, сам чёрт знает кем, а что это какие-то божьи создания, от которых ты зависишь, которые тебя критикуют и с которыми ты любой ценой должен сохранить нормальные человеческие отношения. Это оказалось самым важным.