важно лишь то, что ты можешь или не можешь.
все остальное — дежурно и прикладно.
ты, как и я, человек с оголенной кожей. ты проводник и мерило, двойное дно.
жил бы иначе, когда бы ты мог иначе, не замыкался, от боли не голосил.
но как-то дошло же, что выделен, предназначен — а, значит, пришло, что на это хватает сил.
все сквозь себя — через поры и до частицы.
все из себя — в троекратном даешь вовне.
стонешь, рычишь, обещаешь освободиться — смотришь потом, а без этого страшно нем…
Мы не с теми… мы так захотели,
Видно были не в духе, а в теле,
Да к тому ж, кроме чашек разбитых коленей,
Нужно было ещё что-то в дом покупать…
А теперь загибаясь от холода в тёплой постели —
Мы стены,
Мы ровные голые стены,
Те которые вам невозможно обнять…
Мы не с теми… мы чёрные вены,
Под часами наручного плена,
На обложенном к ужину хлебе,
В кучевых, чёрте чьих облаках…
Нет, не с теми, рожаем детей мы,
.
Зарумянились крыши под взглядом повесы-заката,
На ночь окна надели пижамы тяжёлых портьер,
На прибREжном песке под прохладным дыханьем пассата
Танцевала фламенко под песни заоблачных сфер
Ты когда-то давно, может в REинкарнациях прошлых,
В лизергиновых снах-остановках на Млечном пути,
Там, где даже по следу тобою рассыпанных крошек,
Никогда и никто не сумеет тебя здесь найти.
Танцевала на кончиках остро заточенных нервов
На холодном и колком рождественском льду босиком,
По изREзанным пяткам с…
Жить — больно. Это может засвидетельствовать каждый, кто пробовал быть живым
Эта разновидность одиночества знакома многим. Когда человек окружен семьей и друзьями, но поговорить о том, что иногда видит, как ткань бытия выворачивается наизнанку, швами наружу, как летит мимо густое чужое прошедшее время, как реальность трескается подобно разбитому стеклу, и из трещин льется невидимый глазу, но физически ощущаемый свет — не с кем. А все остальное не имеет никакого смысла, сколь бы старательно ни притворялись мы, будто только оно и есть.
Осень преподносит человеку щедрый дар…
Ветер мой резкий и шалый, здравствуй.
Северный выдох, взмах крыльев птичьих.
Я принимаю тебя негласно самой любимой своей привычкой.
Я раскрываю тебе объятья, пробую вкус твой, вдыхая глубже.
Мне никогда до конца не хватит губ твоих тонких, касаний нужных.
Ветер мой, стань человеком, оземь мощно разбив ледяные крылья.
Вот я стою на твоем морозе, та, что однажды в тебе открыла,
кем ты бываешь во мне, горячей, как рвутся с треском любые нити,
если тебя отогреть, парящий, если, как панцирь, твой холод вскрыть и бережно внутрь к тебе живою тихо войти, отыскать там нежность.
Ты, укротив мой огонь, освоил, как он бесстрашен и безутешен,
если не ты остужаешь пламя, чтобы раздуть его позже снова.
Ветер мой, сила моя дала мне видеть внутри у тебя иного.
Накипело в тебе, моя девочка, вот беда.
Ты измученный нерв, оголенные провода.
И не мне осуждать — это только твои рубежи —
позвони ему, если хочешь, да расскажи.
Расскажи ему как живешь, по каким законам,
по каким слоняешься барам/домам/притонам,
расскажи о том, что осталось вне этих строчек,
и какого черта звонишь посредине ночи —
расскажи ему, моя девочка, между прочим.
Расскажи ему правду как есть, поперек и вдоль —
как потеет, сжимая мобильник, твоя ладонь,
как боишься своих желаний, кривых зеркал,
Знаком недвусмысленным в тоннель,
подмигнув, умчалась электричка.
Здравствуй, моя маленькая Белль!
Ты сегодня рыжая?
Отлично.
У тебя в кармашках леденцы
еле ощутимы под вельветом.
Посмотри,
небесные Весы
наклонились в поисках ответа
на никем не заданный вопрос:
что под небом ищут эти двое —
женщина с букетом алых роз
и смущённо-молчаливый воин?
Я не знаю, какая строка обернется последней,
На каком из аккордов ударит слепая коса,
Это вы — короли; я — наследник, а может, посредник,
Я — усталое эхо в горах. Это вы — голоса.
Перекрестки дорог — узловатые пальцы старухи,
Я не знаю, какой из шагов отзовется бедой,
Это вы — горсть воды; я — лишь руки, дрожащие руки,
И ладони горят, обожженные этой водой.
У какого колодца дадут леденящей отравы,
Мне узнать не дано, и глоток будет сладок и чист,
Это вы — соль земли; я — лишь травы, душистые т…