Умею я простым молчаньем
кого угодно обхамить.

Я мечтаю о Северном Ледовитом… Видишь парус в окне открытом, улетающий за лиман?
Слева облако в виде лебяжьей стаи в указатель мифический вырастает и цепляет меридиан.

Океан качает немые льдины, я врастаю в отмель до середины и, несущие стены внутри раздвинув, затеваю девятый вал. Мне тесны утопии и надежды, и панельный мир, подходивший прежде, до абсурда теперь мне мал.

У меня всегда наготове вёсла, притворяюсь успешно на людях взрослой, изучаю арктические ремёсла и пристрастия северян…

У заснеженных скал горизонт потерян. Если каждому по делам его и по вере, то однажды мои городские двери выбьет Северный океан.

Звуки Шопена.
Безлюдная улица.
Небо — гранитный клочок.
Юный Ноябрь от ветра сутулится, нежно сжимая смычок.

Тёмные волосы.
Джемпер без ворота.
Тоненький шрам у виска.
В центр промокшего серого города снежные входят войска.

Рыжие блики британского паба стали немного тусклей, и кто-то пальцами чертит «так надо» на запотевшем стекле. Юный Ноябрь кладёт в чемоданы листья, следы от простуд, чьи-то потерянные талисманы и невозвратность минут.

И на вокзале — билет без квитанции.
Город в плену Декабря.
… показать весь текст …

Ни зимы, ни лета, ни планов на личный рост…
50 оттенков серого за карнизом. Город горбит тоннели и новый мост. Ты стоишь восклицательным знаком — в бумажный рост, и небесный ласковый свет на тебя нанизан.

А ты чувствуешь каждый камень, кору Кремля, видишь след столетий, пропущенных через площадь. На четвёртой стадии февраля Пастернаком плачется и полощет.

Ты умеешь кнутом и пряником, ждать молчком, заводиться от полуслова и полувзгляда разноцветным, сделанным в СССР волчком, закалённым в период его распада.

Никогда не берёшь взаймы, не несёшь сумы, веришь в то, что счастье не продаётся. Это внутриутробный баланс перемирия и войны, это пляски босого канатоходца…

У тебя ресницы обожжены.
Потому что под ними восходит солнце.
Восходит солнце.

Я люблю пельмени есть без кожуры… Ни к чему мне эти лишние жиры))