Белый дом на скале смотрел на море так, будто знал все его тайны. Кан Хён Джун построил его для неё — Ли Со Ын. Стеклянные стены, чтобы солнце лилось в кухню с пяти утра до восьми вечера, и огромный островной стол из цельного дуба, за которым она любила сидеть с книгой, пока он колдовал над соусами.
Теперь стол пустовал, а кухня сияла стерильностью. Хён Джун не прикасался к плите уже три года. Он нанял личного повара, который варил ему простые супы и рис, но Хён Джун жевал их безразлично, как жевал бы опилки. Три звезды Мишлен, ресторан в Сеуле с трёхмесячной очередью — всё это осталось в прошлой жизни. Он не чувствовал радости жизни. Он стал глубоко одиноким.
В тот день лил стеной дождь — такой, что не видно было даже соседних огней. Хён Джун сидел в гостиной с чашкой холодного чая, когда услышал робкий стук в дверь. На пороге стояла девочка. Мокрые волосы прилипли к вискам, школьная форма промокла насквозь, а в руках она сжимала чехол от флейты, как спасательный круг.
 — Простите, я заблудилась,- сказала она, стуча зубами. — Мы только недавно переехали, я пошла из школы домой, но свернула не туда, и дождь… я не знаю, как вернуться.
Хён Джун молча впустил её. Дал полотенце, усадил у камина, поставил перед ней чайник с горячим чаем. Она представилась- Чхве Су — А, учится в восьмом классе, её родители сейчас на работе. Он заметил, что она не смотрит на него, уставившись в пол, и что плечи её дрожат не только от холода.
Он положил перед ней печенье из магазина. Она вежливо откусила, и положила его и больше не притронулась.. Но он это уловил. И вдруг внутри него что-то кольнуло. Он встал, подошёл к холодильнику, который почти не открывал, и достал яйца, молоко, муку. Руки вспомнили движения раньше, чем мозг успел решить. Он взбил тесто, растопил масло на сковороде, вылил ровный круг, перевернул, когда края подрумянились. Сложил блинчик конвертом, украсил взбитыми сливками и клубникой и поставил перед ней.
Су — А подняла глаза. В них блеснуло удивление. Она отрезала кусочек, закрыла глаза и зажмурилась так, будто видит что-то внутри себя. — Это…это сказочно, — прошептала она. — Сладкий, но с горчинкой. Как будто грустью приправлены.
Хён Джун замер. Он не пробовал блинчик, но вдруг ощутил его запах — маслянистый, тёплый, с ноткой ванили, которую он добавил по привычке. Язык вспомнил вкус. — Почему ты закрываешь глаза? — спросил он. — Чтобы не видеть,- ответила она. — Тогда остаётся только то, что внутри.
Он не стал расспрашивать. Дождь затих он дал ей зонт и показал дорогу до ближайшего перекрёстка, откуда она уже сможет найти свой дом. Она ушла, но перед уходом обернулась:
 — Спасибо. Вы первый человек, который не спросил, почему я такая грустная.

На следующее утро она появилась снова- уже без дождя, но с той же напряжённой складкой между бровей. Она принесла ему цветок из сада — белый пион — и сказала:
—мой дом вон там, за поворотом. Мама разрешила прийти поблагодарить. И ещё… вы не могли бы научить меня готовить те блинчики?
Хён Джун посмотрел на неё и вдруг понял: она боится школы. Вчера он заметил ссадину на её локте, а сегодня — как она прячет левую руку. Он не стал спрашивать прямо. Вместо этого он достал сковороду и сказал:
 — Сегодня я сделаю рисовые шарики с унаги. Они похожи на маленькое солнышко. Сядь и расскажи, что у тебя в школе.
И она рассказала. Сначала шепотом, потом громче. Что её дразнят из-за флейты, называют «деревенщиной». Что одноклассники спрятали её ноты, и учитель музыки не заступился. Что она чувствует себя чужой в новом городе, где все уже давно дружат, а она — новенькая, которую не хотят принимать.
Хён Джун слушал и резал дайкон тонкими полумесяцами. Он вспомнил Со Ын, как она рассказывала о своих студенческих годах, когда её тоже травили за то, что она играла на виолончели. И он сказал: — Когда мне было восемнадцать, я работал посудомойщиком в ресторане. Шеф-повар кричал на меня, называл ничтожеством. Однажды я подавился собственной гордостью и хотел уйти. Но моя бабушка сказала мне:"Твой талант — как острота ножа. Если точить его только о чужие камни, он затупится. Точи его о свою страсть». Я остался. И теперь у меня ресторан с тремя звездами.
Он поставил перед ней тарелку с рисовыми шариками. Она съела их молча, но плечи её распрямились.
С тех пор Су- А приходила каждый день после школы. Она садилась за островной стол, делала домашнее задание, а Хён Джун готовил. Он перебирал старые рецепты, адаптировал их для неё — добавлял больше сыра, меньше острого, экспериментировал с цветами. Он заметил, что ей нравится всё жёлтое и оранжевое, и стал готовить омлеты, тыквенный суп, карри с манго. Когда она пробовала, она всегда закрывала глаза. И он потихоньку учился делать то же самое.
Однажды он сказал:  — Ты играешь на флейте. Сыграй мне что-нибудь.

Она застеснялась, но достала инструмент. Сыграла простую мелодию- неуверенно, но чисто. Хён Джун закрыл глаза и вдруг понял, что звук флейты напоминает ему шум прибоя в тот день, когда Со Ын сказала, что хочет быть с ним до самой старости. И оставила его. Он открыл глаза и сказал:

 — У тебя дар. Не дай им его отнять.
 — Но они смеются, — прошептала она.
 — А ты сделай так, чтобы они замолчали. Иди и сыграй на школьном фестивале. Я приготовлю тебе ужин перед выступлением.
Су — А испуганно посмотрела на него, но в глазах уже теплилась надежда.
За две недели до фестиваля она пришла в слезах. Кто-то из старшеклассников сломал её флейту. Хён Джун не стал её утешать словами. Он молча достал из шкафа инструмент, который купил для нее. Он протянул её девочке:
 — Теперь это твоё. Иди и докажи им, что музыка сильнее жестокости.
Су-А взяла флейту как святыню. Она репетировала каждый вечер на крыльце его дома, пока Хён Джун готовил ужин, и звуки плыли над морем, смешиваясь с солёным ветром.
В день фестиваля он накрыл стол в беседке. Пригласил её родителей — скромных, растерянных, благодарных. Приготовил семь блюд, каждое с историей: суп с водорослями — для дня рождения, рисовые пирожки с цветами — к счастью, десерт из груш и мёда — к сладкой победе. Спустя две недели они втроём стояли и хлопали победившей Су- А.

Она подбежала к Хён Джону и обняла его. Впервые за три года он почувствовал чужое тепло, такое сильное, что у него защипало в глазах.
Ночью, когда все разошлись, Хён Джун остался на кухне один. Он взял нож, нарезал имбирь, чеснок, перец — как раньше. Говяжий бульон закипел. Он закрыл глаза, сделал глоток и впервые почувствовал не просто вкус, а тепло, разливающееся по груди. И ему показалось, что за спиной кто-то смеётся — Со Ын, её тихий смех, смешанный с морским бризом.
На столе лежала записка от Су-А: «Завтра я приду с нотами. Мы будем играть дуэтом — вы готовить, я играть, и пусть море слушает».
Хён Джун улыбнулся и начал писать меню на завтра. Не для ресторана, не для себя — для жизни, которая вернулась в его дом на стеклянных волнах, под звуки бамбуковой флейты.

Жил в деревне старый садовник. Все звали его Дед Гром — да не просто так: хмурился он всегда, а ворчал так громко, что даже майская гроза по сравнению с ним казалась тихим шелестом. Дети обходили его забор стороной, а соседи про его яблони шептали:"Там яблоки наверняка отдают горечью- от злости его!»
А по ту сторону забора жила Варя — девчонка лет семи, любопытная до невозможности. Куда ни глянь- везде её косички мелькают, а следом — куча вопросов:"А это что?»,"А зачем?», «А почему?».
Однажды Ва…
… показать весь текст …

Что наша жизнь? Отсчёт от дня рожденья:
год,. три,. семнадцать,. сорок,. шестьдесят…
Года проходят… Остаются накопленья
забот, желаний, мудрости цитат
и имена друзей, родных и близких,
кто в памяти остался и живёт.
Пока мы живы и пока мы мыслим,
никто уже их место не займёт.

Друзья уходят, не спросив согласья,
безвременно, некстати, навсегда.,
оставив нам воспоминаний счастье
о лучших, ярко прожитых годах.
И книгу телефонную листая,
… показать весь текст …