Кот Басё Светлана Лаврентьева

А что происходило в том порту, где баржи рассыпались на ветру багровой пылью ржавого металла, где тусклые качались фонари, и бездна открывалась изнутри и нас в себя безмолвно забирала. Свидетелей теперь и не сыскать — осенний дождь, иллюзия песка, на деле превращавшегося в топи, суровый сторож, пачка сигарет, потусторонний мир, загробный свет и слившиеся тени наших копий. А сами мы, изъятые из нас, стояли там, где и стоим сейчас — на безопасной правде расставаний. Стояли, не желая замечать тот старый порт, где в самый темный час в нас кто-то был и в свитке отмечал, как мы живое бездне отдавали.

Она не читает ночами Сартра и не гуляет по скользким крышам, она на вас смотрит сквозь ваше завтра, но не об этом обычно пишет. Она далека от страстей, в которых капризы инфанты имеют ценность. Она это небо, стихи и город, где летом от слов закипает Цельсий, где зимы становятся не ручными, но обрученными с каждым текстом… Она — расходящиеся, речные, открытые раны, больная местность, в расселинах, ссадинах, в темных топях, прикована к рифмам, открыта ветру… Она нереальнее всех утопий, и очевиднее всех ответов. Она выбирает сама и делит вас всех на грядущих в нее и прошлых. Она стихийна.
На самом деле, в ней мало поэзии.

Жизни больше.

Я сижу под столом и любуюсь тобой, забывая отчаянно, чей я. Мимо ноги идут, но в одной из минут этот мир спрячет вечность зачем-то. Скатерть — наша зима: кружева, бахрома, белый иней на дереве темном. Мы себе на уме — укрываясь в зиме, в эту взрослую смерть не растем мы. Чудеса, голоса, я хотел бы сказать, что ресницы твои — золотые. Но пока не пора, нам игра — не игра, не распахивай сердце — остынет. Время взрослым не врет, вечер сумерки вьет, но фонарик — надежное средство. Слышишь, мама зовет? Мама вечно живет, пока мы не выходим из детства.
Я пишу — за столом, разбивая стекло, выпуская нас из заточенья.
Ночь случилась вчера и от снега светла, ни кола, ни двора, но
Святой Николай
нам оставил
немного
печенья.

Сколько раз мы ходили с тобой вдвоём по тропе, огибающей водоем, фонарями скрепляющей ровным швом моё сердце с тканями твоего? Но финал предсказуем, сюжет не нов, рвется самое прочное полотно, и стоят фонари, и тропа в огне, и другие люди идут по ней. Только в памяти дней остаешься ты, в этом нет ни умысла, ни беды, есть другое небо, другой закат и ни шанса нам повернуть назад. Предсказуем финал и сюжет не нов, удивительно счастье свободных снов, удивительны дети, песок, вода. Удивительна музыка…
… показать весь текст …

Скучаю — норма, полная исключений,
устаревшая форма неправильного глагола.
Милая, ближе. Просто напомни — чей я?
Какого черта я здесь и с какого года?
Пока твои легионы хранили сон твой,
пока остывало солнце на влажных скалах,
я в одиночку сражался с небесной сотней:
лунные стрелы, ангельские оскалы.
Пока ты искала покоя /покойся с миром/
в руках тишины, спустившейся с гор в долину,
я там, наверху, один танцевал на минах,
и, кажется, танец выдался слишком длинным.
Закат разрезает небо опасной бритвой,
больное «люблю» звучит искаженным «здравствуй».
… показать весь текст …

Он всегда выходил из истории с продолжением, доставал гитару, вставал у дворцовой паперти, и бегущие мимо меняли свое движение, и садились у ног, и платили словами памяти. И такое с городом происходило странное, и в такой глубине нас учили тогда прощению, что всего не вмещали ни рамки твои экранные, ни мои границы в текстовых сообщениях. С крыши Главного штаба в небо бежали лошади, шпили резали вечер на алые ленты узкие.

Мы лежали рядом в каменном море площади.

Качались на волнах его музыки.

А напомни-ка мне, хороший мой, как мы начали, палачами друг другу стали, свечами, плачами, бесконечной проверкой на прочность, железной выдержкой. Расскажи, уходящий к Вечному, как мы выжили?

Какими были безумцами, дураками, как водил ты меня кругами — от столичного пекла до горной святой обители, как мы своих обидчиков ненавидели, как родители наши седели, слабели, таяли, как рождались книги, и мы нараспев читали их, как любили тех, кто взгляда не стоил нежного, как бежали из дома южного, пле…
… показать весь текст …

У Марии Терезии было 17 детей. Это можно забыть, потому что она ни при чем. Мы идем, задыхаясь от счастья, в своей пустоте, где прекрасно соседствуют нынче и ангел, и черт. Заслужившим покой обещают особые дни — вне времен и прогнозов, без точных паролей и дат. Выходи не молчать со мной и говори находить эти храмы, каналы, мосты, города, провода. Нас вернули из сумрака в май, словно в северный порт — обвести вокруг пальца и площадь, и тех, кто на ней. Здесь история музыкой бьет из гитарных аорт, и горят фонари, и вода изнывает в огне. Разбуди меня — там, где сегодня не знают о нас, расскажи, что нам стоит оставить у края реки. И когда я проснусь, не исчезни из этого сна — пишут новые песни, но больше не пишут — таких. У Марии Терезии было 17 детей, мы стирали их всех — поименно, пока не нашли в нашей памяти место тому, что звучит в пустоте, что горит над Невой, отпустившей свои корабли.

«Ты о ней ничего не знаешь», — бормочет разум.
Задает вопросы, которым в границах тесно.
Она вызывает буквенные оргазмы,
ритмичные спазмы
где-то
в глубинах
текста.

А хочешь правду? Страна пуста, пора на картах стирать пути. Не сердце — маленький гибралтар в моей груди. Коснуться шторы, смотреть во двор, стеклом по капле ловить закат. Ты полуостров, ты лабрадор — без поводка. А хочешь правду? Я нынче днем от всех дверей отдала ключи. Во мне испанский горит огнем, а ты молчишь. На мне ни памяти, ни креста, я никому не желала зла. Но сердце — маленький гибралтар, британский флаг. Я плохо помню, что будет до — лучи, врачи, имена детей. Ты полуостров, ты лабрадор, ты черный день. Четыре с четвертью до земли, и тихий голос, и прядь волос.

И мы могли бы убрать пролив, но — не срослось.