Кот Басё Светлана Лаврентьева

Это все сентябрьская сутулость, хроническая усталость, депрессивный синдром, зависимость от погоды. Становишься частью комнаты, пола, стула, частью того, что еще осталось, пытаешься быть равнодушным, но ждешь исхода. Прошлое вспоминается кадрами, цветными вспышками, крупными планами, непригодными для работы. И все со своими правдами, с чужими книжками — пустые беседы, проверенные остроты.

Чувствуешь себя не в своей тарелке, в недоброй притче.

Темнеет так быстро, что впору вооружаться.

Наше время уходит из города. Как обычно — даже не пытается задержаться.

Все изменится, изменится неизбежно, и не выдаст ни жаркий выдох, ни резкий жест, если нас представят спящими без одежды на каком-нибудь затерянном этаже. Нас не выдаст ни смущение, ни улыбка, здесь бессильны Милтон Эриксон и петля. Нас представят по ошибке и как ошибку — потому что больше нечего представлять. Нам спокойно спится врозь или спится с кем-то, говорится друг о друге без суеты. Мы не прячем ни любовников, ни скелетов — открывай шкафы, увидишь: они пусты. В этом есть свобода выбора и свобода говорить о том, что выбрано, не таясь.
Вместе с нами изменяется время года.
Спелый плод на землю падает,
рвется связь.

Эта осень будет солнечной, будет нежной — сочным яблоком лежать в золотом меду.

Если нас представят спящими без одежды, пусть придумают халат и прохладный душ.

Я в птице сердцем бьюсь — она летит, я больше не боюсь — она летит, я становлюсь простым и невесомым, не веществом — прозрачным насекомым, лучом, пылинкой, светом во плоти. Крыло ведет черту наискосок по облаку, его вишневый сок наполнит запад через четверть часа. Меридиан, пора переключаться с безжалостных восточных поясов. Народ безмолвствует, поскольку дети спят. Сосед читает Библию, сопя, хотя они друг другу и не пара. Но ангелы посмотрят на радары и всех росой небесной окропят.
У бога бирюзовые глаза — запоминаю, чтобы рассказать не видевшим распахнутого неба.

А стюардессы преломляют хлеб нам, как миллионы лет тому назад. ---Светлана Лаврентьева (Кот Басё)---

Болеть любовью, смотреть загадочно — увольте, каждый давно привит. У нас сердечная недостаточность, нехватка опиума в крови. Давай же, доктор, введи нам острое, налей целительное со льдом. Нет, не любовью болеют взрослые, любовь — об этом, а мы — о том. О том, как душно бывает вечером, как жмут привычные этажи, и нет любви, и спасаться нечем, но в ключичной венке вскипает жизнь. О том, как голос звенит серебряный, она смеется — сойти с ума, плутая улицами, деревьями, не возвращаясь в свои дома…
… показать весь текст …

А мир сквозь сетку гамака не изменяется, пока не начал медленно качаться. А как начнёшь — все станет частью движения — и облака, и острова, и камыши, и чайки белая кривая, запоминать не успеваешь, но жадно требуешь прожить. Вот эту лодку, и весло, и едкий марганец заката — он проливается куда-то больным сомнениям назло, окрасив озеро и лес, все скалы, сколы, рвы и ранки, из солнечной волшебной банки — и под водой, и на земле. И в этом мареве, внутри зари вечерней, отраженной, мы воскресаем напряженно, обеззаражено горим. Мы спасены на этот раз от старой хвори и сомнений. Приходит ночь, деревьев тени бинтуют небо до утра.
Монострофа, как монастырь, — встает большой и обережной,
и возвращает сердцу нежность,
не позволяя
нам
остыть.

В деле замешаны километры, часы, рубли, продавец с Патриарших, вьетнамцы из Laо Lee, хозяйка собаки, карты, монастыри, если ты вспомнишь больше — не говори. Дело темное, брат, — признаваться самой себе, как запутаны тексты: не знаешь, где дар, где бег, как огромный город — безжалостный, огневой — кажется нереальным со смотровой. Собирают улики, отпечатки — но все не в счет. Бедные люди, знали б они, о чем. Ни свидетелей не будет, ни понятых — только музыка, дорога, табачный дым, ночные кварталы, снежные фонари /если помнишь больше — ни слова не говори/, спящие реки, мосты, ледяная гладь. Мое дело — все это брать и не отдавать. Здесь замешаны наши мысли, слова и сны, дело темное, сохрани его до весны — за семью замками, печатями, в тишине, чтобы сердце ее не думало обо мне.

Я же слышу его через время и города.

В этой схватке мне не выиграть никогда.

Ручная кладь, иллюминатор, укрыться пледом, слушать джаз — нам больше ничего не надо, все предначертано для нас, как будто бог, большой и нежный, нам стал приятелем в пути. Нас больше ничего не держит, и мы легки, и мы летим. И зрением иного рода мы различаем без труда, как изменяется погода, как вырастают города, как дети требуют рождаться, как слово требует строки. Полета стоило дождаться, и мы летим, и мы легки. Над бесконечностью пространства, над нереальностью потерь свободу равенства и братства мы постигаем в пустоте, в потоке воздуха и света, крылатым ангелам подстать, мы обнуляем километры во славу чистого листа. Иерихонские турбины, всепобеждающий мотив.
Мы избраны и мы — едины.
И мы легки.
И мы летим.

Здесь все приобрело оттенок хны,
да хоть бы так навеки и осталось.
Его агония /читай: моя усталость/,
отсутствие сценариев иных.
Здесь солнце выключают по щелчку,
по моему нордическому слову,
подводят неизбежно к перелому,
который обезболить не смогу.
Дома врастают в землю, им назло
возводят небоскребы на погостах,
не-просто-город, город, где непросто
найти того, кто состоит из слов.
Сюжет избит, и пересочинить
ни шанса жизнь уже не оставляет.
… показать весь текст …

Сложи мне сказку о моем отце — изменнике, безумце, беглеце, скитальце, не дожившем до седин. В каких чертогах он сейчас сидит, с какими пьёт богами/если пьёт/, как имя мне находит — не мое?

Сложи мне сказку. Кажется, пора. Я уходил — в себя, в запой, в астрал, я бил татуировки и людей, но — видит Бог — не этого хотел.
Сложи мне сказку, отпусти с галер, мне скоро сорок — бот, аккаунт, клерк, бессменный адресат и абонент, я сын того, кто не пришёл ко мне.

Сложи мне сказку. Или стань отцом, дай весточку, подсказку, письмецо, из садика пораньше — и домой. Пусть мама спит, ты посиди со мной. Проснётся, спросит, где ты пропадал.

А ты крестился.

Голубь.

Иордан.

,

Поезда и вокзалы, леса и травы, не любовь — обжигающий дерзкий дождь. Это были те времена и нравы, от которых сразу бросает в дрожь. Ни укрытий не было, ни спасенья — отдавались каждому дню сполна. Скоро грянет Прощеное воскресенье, рассказать, кому я теперь жена? Столько кадров сменилось в оконной раме — не привыкнуть к цвету, не вспомнить вид. У меня здесь, знаешь, игра без правил, на войне не думают о любви. Пережить атаку, оставить крестик, встать на новой чертовой высоте и ночами слушать чужие песни, находя в них тысячи общих тем. Все, что было — длится неистребимо, бесконечным ожогом горит в груди.

Потому что нельзя убивать любимых. Можно только, зажмурившись, уходить.