Кот Басё Светлана Лаврентьева

Если, помня юность, не встретить старость, навсегда останется, что скрывать. Было время, вместо весны достались: серый мрамор, надпись, сирень, трава. Было время — скованы мертвой хваткой, затянув не петли, но пояса, разделенные вечностью и оградкой, мы умели об этом не рассказать. Из молчания выросли даты, дети, долгий путь — подальше от рубежа. Только смерть, за которую мы в ответе, как немой конвойный, чеканит шаг. Переплавив судьбы в господнем горне, отпустили — в землю ушла вода. Только речь всегда застревала в горле. Будто нас и не было никогда.

Эта боль извечная, нутряная, у ее барабанов особый ритм.

Я пришел отдать тебе долг, родная.

Твое слово свободно.

Заговори.

Бывает так, что, глядя сквозь стекло
на линии с иллюзиями улиц,
на изморозь, на след, что влажный лоб
стеклу оставил — этому стеклу ли? — 
бывает так, что думаешь о тех,
кто не имеет места в обозримом
ни будущем, ни прошлом, пустоте
принадлежа и отражая криво
ее ухмылки, призрачный оскал,
холодное, нездешнее, иное…
Как будто ты опять меня искал,
и раз за разом становился мною.

И в этой бесконечной череде
… показать весь текст …

Это худшее из одиночеств- сидеть в толпе, слушать, как люди лгут тебе нараспев, улыбаются — прорезь маски, провал зрачка, послушнее скрипки, ласковее смычка. У мудрости в этом возрасте чуткий слух. В поющей паре фальшивит один из двух. Зерно отделять от плевел, держать в руках. И овцы сыты, и волки на поводках. Различать все оттенки цвета, слова, глаза, помнить лгущую паству по голосам, скрывать от других свою нутряную боль.

Быть одиноким так, как бывает Бог.

Уедем в Иннердален в сентябре. Там вековые камни в серебре, опаловое озеро в долине, там ясность мыслей, совершенство линий, святая пустота в календаре. Вода жива, прохладна и свежа, она с души смывает, не спеша, отравленное временем прощанье. Уедем в Иннердален, обещай мне. Там никого из тех, кто нас держал. Мы будем жить и соблюдать режим, и по ночам тихонько ворожить, случайным путникам подыскивать дороги. Мы будем — наконец — одни из многих, устанешь притворяться — расскажи. Открой окно, достань веретено, оберегай все то, что не должно быть рождено до истинного срока, и те сердца, которым одиноко, вплетай волшебной нитью в полотно. Лесные духи, горная трава, бери немного, больше отдавай, спускайся к фьордам сотнями дорожек, и научись пророчества не множить, и никогда любить не уставай. Уедем в Иннердален в сентябре. Там вековые камни в серебре, опаловое озеро в долине.
Там ясность мыслей, совершенство линий.
Святая пустота в календаре.

Я отрицаю все, что было мной, ещё вчера казавшееся важным -песочным замком, парусом бумажным, водой и ветром, призрачной стеной. Нас не было- в моих черновиках не сохранилось писем и рисунков. Нас не было, идут вторые сутки безвременья, застывшего в веках. Свободы нет, как нет и темноты, что отменила это заточенье. Когда пришла пора менять теченье, достаточно движения воды. Не помню лиц, не знаю, не зову, определяя по координатам ту женщину, которой я когда-то самой себе казалась наяву.

Слава Богу, слава ветру и кораблю, слава киндзмараули в моем бокале. Я сижу на террасе города, я никого из вас не люблю, как бы вы меня в обратном ни убеждали. Смотреть, как солнце ложится лицом в траву, как ярки наряды девушек на аллеях. Забывать вас — та еще мука, по существу, но я никого отныне не пожалею. Какой бесконечно прекрасный идет июль, какие рассветы, кровь в хрустале востока. Я знаю, что никого из вас не люблю, я заплатила — даже не помню сколько. Но важна ли цена, когда получаешь мир, открываешь глаза и видишь каждого, кто не тронут нашей проклятой любовью, не случающейся с людьми, состоящей из импульсов и нейронов. Слава Богу, слава ветру и кораблю, слава свободным снам и грузинским винам.
Небо, ты слышишь, я никого из них не люблю.
Я больше не существую наполовину.

Трижды рожденным стану. В седой воде всадники моря летели на гребнях волн, плащом океан укрывала ночная тень, и в темноте мы не помнили ничего. Тьма забирала все, становилась мной, болью во мне растворялась морская соль. Только трикветр горел за моей спиной огненной силой незаходящих солнц. Трижды рожденным. В сердце поражены, всадники ищут следы моего огня. Длинные локоны нежной морской жены волшебным поясом вьются вокруг меня. Мое триединство, вечный круговорот. Рождение жизни от смерти на волоске. Время воде и воздуху свой черед, и Мьёльнир, мой верный молот, в моей руке. Я вышел на берег, и это моя земля. Ягненок подходит и ест у меня из рук. Голубь летит над нами. Горит маяк. Проходит три года, я замыкаю круг. Трижды рожденный, я состою из нас, крещеных смертью, свитых из крепких жил. Я знал, почему срывалась на нас волна.

Теперь я знаю, во имя чего мне жить.

/Я тебя породила, я тебя и убью/ слово даст фору и пуле, и воробью, всему, что летает, всему, что имеет вес, слово — иголка, сокрытая в голове. Мама-зима, мы боролись что было сил, я родился в тебе, но я тебя не просил, я, дитя студёных околоплодных вод, не алкал ни снега, ни холода твоего. Наши дни проходили в молчании и трудах, я не видел огня, но выучил песню льда, строил торосы да насылал пургу и хотел бы оттаять — но, кажется, не могу. Мы на кромке марта, на самом его краю /я тебя породила, я тебя и убью/, оседает лёд, обнажается глубина, это смерть приходит, притворяется, что весна. Посмотри вокруг — потеплело, уже пора. Тает все, чем мы были, во что нам теперь играть? Ни морозов, ни боли, ни острых ее лучей.
Чей я буду скоро, если уже — ничей?
Как я лягу на солнце в высокой густой траве, если слово — иголка, сокрытая в голове,
если все ледяное, лезвиями звеня,
исчезает из мира
в самую
глубь
меня?

Все, во что мы с тобой однажды не доиграли, отольется грозой и станет знакомым спектром. От Нью-Йорка до нас целый свод нерушимых правил, я их нарушаю по километру. Мы привыкли к намекам, чтоб меньше бояться правды, мы просты, как птицы, но чаще мудры, как змеи. Сколько раз с другими легко повышали градус, а теперь вдвоем и этого не умеем. И беда не беда, и не было в книгах смысла, и никто не помнит, как воздух искрил ночами. Страх свободы называется компромиссом, мы его вдвоем старательно изучаем. Что случилось с вдруг с пророческой кинолентой? Рождество и дня не держится в лунном доме. Не хватает то ли пятого элемента, то ли замкнутого круга — ладонь к ладони.

…Сжат большой сюжет, как маленькая пружинка в золотых часах почтенного анонима.

Мэри Плэнгман не тронет пишущую машинку.
Бёруэлл не сядет за пианино.

Так замечаешь любые признаки чутьем внимательного врача — кругом встречаются люди-призраки, в них даже верится сгоряча. За тень хватаешься лихорадочно, в хмельном угаре, в туманной мгле. Билет случайный, талон посадочный и крылья стелятся по земле. Нам было здорово в этом мороке, бросало небо то в дрожь, то в жар. А после кто-то остался в облаке, а кто-то спрыгнул и побежал. Такое дело, опять ремиссия, ходи и веруй, что уцелел. Конечно, мы не читаем писем, но слова с годами растут в цене. Неосторожная, научусь ли я когда-нибудь о тебе молчать?

Уже не верящие предчувствиям, мы задыхаемся по ночам.