Кот Басё Светлана Лаврентьева

Я принимаю эту нежность сквозь пространство, искаженное словами. И мы идем. У нас над головами ладони неба держит лунный гвоздь. Я принимаю — кровью через плоть и осознаньем через отреченье. Я твой поток, и русло, и теченье, и водопад, и падающий плот. Я сохраню черты и голоса, я удержу минуты совпаденья… Я просто эхо, эхо провиденья, пытавшегося что-то рассказать. Но водопад шумит — издалека, определяя жизнь, как неизбежность.

И мы идем.

Моя земная нежность

жемчужиной лежит в твоих руках.

Давай это будет город. Приморский, южный, в котором начало осени незаметно, в котором свободно, поскольку уже не нужно себе объяснять привязанность к километрам, зависимость от дороги и направлений, желание стать раскованным и крылатым… Давай это будет город блаженной лени, осеннего солнца, горького шоколада, спокойных прогулок, тропинок, любимых песен, играющих кошек, целующих небо чаек… Давай это будет город как — будто — вместе, такой долгожданный, странный, необычайный, чтоб все — до детали …
… показать весь текст …

Имя мое божественное, тело мое младенческое. Я с мамой общаюсь жестами, врачи говорят — не лечится, а Бог говорит — не слушай их, давай поиграем в классики, большие не любят душами, они разучились ласково. А я не пойму, о чем они и что тут еще исследовать, нейробластома темная, а сердце такое светлое. Я выросла в тихом коконе, я столько терпела, мамочка. Пусть ранят меня иголками, я выдержу, я же бабочка. Мне Бог говорит — красавица, недели пройдут — минутами, и крылья мои расправятся, огромные, изумрудные. Смеюсь — и на щечках ямочки.

В палате все больше сырости.

Давай мы выпустим бабочек. Давай я сумею вырасти.

Мишель Лами снимает кольцо — седьмое (осталось шесть). Кольцу, наверное, лет пятьсот, но больше самой Мишель. На черных пальцах следы луны — серебряные следы. Забытые песни чужой страны, дороги, костры и дым. Мишель садится — не с той ноги Парижу вставать опять, снимает кольцо тяжелей других — шестое (осталось пять). Считает время и гладит мех зверей, что поймала в плен. Есть черное в облике, есть — в уме, есть золото на столе. На пятом кольце наступает час, когда темнота сильна (осталось четыре…
… показать весь текст …

…закат, игрушечные здания не держат стройные ряды, пластинка площади восстания заезжена до немоты, сапсан срифмован со спасением, горят экранов образа,
бредут паломники весенние за чудом на святой вокзал. приняв священное причастие, пройдя сквозь рамок суету, все ощущают: ныне счастливы лишь тем, что оказались тут, что день, еще с утра безвыходный, не обещавший ничего, вдруг воздуха набрал и выдохнул извечный свет над головой. и в этот свет вагоны тянутся, не едут вдаль, но едут вверх, и песня, где перрон останется, звучит божественнее всех.
прижаться лбом к окошку льдинному, к снегам, парящим над жнивьем.

вагончик тронулся, родимые, приедем в завтра — заживем.

Он заходит в бар выпить шот перед долгой ночью,
собираясь звонить, разбирается на запчасти.

— Я же знаю, о чем ты молчишь и чего ты хочешь, но я должен быть точным, детка, предельно точным, помаши мне с другого берега, мое счастье.

Бар становится темным, как роща на Черной речке,
на салфетке — какого черта? — не пишет ручка.

— Я вот-вот замолчу, пожалуйста, стань мне речью. Наша вечная служба жестока, но безупречна. Я сейчас разделю нас в тысячный раз — беззвучно.

Между баром и небом —…
… показать весь текст …

В августе каждый из нас несносен,
Каждый наполнен грозой и жаром.
Господи, дай мне в награду осень,
Чтобы она меня удержала.

Как нам теперь встречаться в квадратах комнат,
Как нам с тобою спать на одной постели?
Пара случайных, запертых здесь знакомых,
Что добровольно выдержать захотели
Пытку друг другом… Пара лучей из точки,
Где острота угла накаляет градус…
Знаешь, мне снова снилось сегодня ночью,
Как мы вдвоем в упор расстреляли правду.
Как разойтись с тобою? Столкнулись лбами,
Держим друг друга на привязи, на нажиме.
Как нам теперь ужиться, ответить мне, Память?..
Как нам простить друг другу, что мы чужие?

Месть просыпается утром, обходит дом, в котором игрушки разбросаны по углам. Месть такая большая выросла, что с трудом вспоминает по именам своих пап и мам. Помнит: отцов было несколько, матерей при встрече узнает по запаху — не пройти. Месть идет в прихожую, мешкает у дверей, напевает простой мотив. Ее прятали, сонную, не баюкали на руках, она ждала их, не ведая, где и с кем. А потом стала взрослой — на маминых каблуках, с отцовской бутылкой Джеймсона в рюкзаке. Месть выходит навстречу холодному ноябрю, благодатный огонь горит у нее внутри. «Пойду, прогуляюсь по городу, посмотрю. Обниму своих родителей», — говорит.