Кот Басё Светлана Лаврентьева

Мои маленькие девочки, играющие со временем, игрушечные рифмы в комнате, не знающей стен.

Под Ла-Маншем одиннадцать долгих лье, но куда бы на север ты ни бежала, наша общая нежность, луна во льве, засыпает на склонах Килиманджаро. Завтра ты приедешь на Лейстер-сквер, за спиной Шекспира, с изнанки кадра, будут желтые листья в седой траве, истлевающий голос старинной карты. Отыщи тот лист, что хранит внутри малахит и охру, резной рисунок, береги единственный материк, разделенный экватором наших судеб. И спускаясь к тяжелой густой реке, оглянись, чтоб увидеть туман над башней, уводящий львицу на поводке из прохладного вечера в день вчерашний.

осеннее погружение…

Тот, кто учит меня молчать,
Погружает меня во тьму.
Эта осень мне жмет в плечах.
Я, пожалуй, ее сниму.

.Мне нравится Алхимия Игры. Переплавляя город по крупицам, следить, как мир становится иным, врываться в текст, неосторожно сниться, и быть для всех, не помня ни о ком, придумывать заветы и скрижали, и знать, что Ты меняешься легко, построчно эту Нежность отражая. Мне нравится любить свободных нас, которым нет границы и предела, и с русской речи через пару фраз переходить на итальянский тела… Мне нравится смотреть, как всё течет — в граните дней, в огромности сюжетов, и наконец не думать ни о чём в преддверии пылающего лета.

Так дерзкая Свобода Красоты, что городу рассветом салютует, касается сердечной темноты и высекает искру золотую…

Который год под огненным дождем идем с тобой и от себя идем, гало-эффект, причудливые тени, фонарь-аптека-улица-ступени. Вооружен, но не предупрежден наш город, погрузившийся во тьму, забравший нас с собой — хвала ему — иначе чем нам было бы гордиться? У нас такие ангельские лица, в аду нас обязательно поймут.

И шли, и шли, и говорили так, и каждый был провидец и дурак, и все сбывалось, как и обещали, и обрастали песнями, вещами. Отдай колечко, разожми кулак.

И шли, и шли, и вот настал предел страданиям и прочей ерунде, аптеке, аду, улице, погоде. Отныне этот текст нам не подходит, он многого от авторов хотел.

Поэтому под огненным дождем мы никуда сегодня не идем, фонарный нимб, спокойствие святое. И город больше ничего не стоит, он безоружен, но предупрежден. Хвала ему, и вам, и тем двоим, вот третий Рим, второй Ершалаим, и семь холмов для сорока поклонов.

Столбы вбивают ямбом, безусловно.

Отмучайтесь. Потом поговорим.

Весна для выживших. Из выцветших палат, из рукавов больничных коридоров мы тянемся за дозами тепла, слабее слов, прозрачнее стекла, мы покидаем сумрачные норы.

Идем к весне — в пижамах, босиком, с катетерами в венках подключичных, и ладанки на тонких шеях птичьих боготворят детей и стариков.

Весна для выживших. Хвала прошедшим тьму, дождавшимся весны, как откровенья. Мы друг за другом тянемся, как звенья.
Он соберет нас, наберись терпенья.

Идущий первым, улыбнись Ему.

Мой лучший текст.
Прошло почти пять лет, и даже странно, что в этой жизни было что-то до… Ты появился солнечно и рано, ты дался мне тогда таким трудом, за каждый луч, за каждый шаг и слово я заплатила небу, чем могла… Но охраняя сон твой от иного, я от себя тебя не сберегла. Ты повзрослел намного раньше срока и понимаешь больше, чем хотел. Ты странник мой, а я твоя дорога. Я тот закон, граница и предел, что ты однажды тоже переступишь, чтоб прикоснуться к линии огня…

Мой лучший текст. Мой Сын. Любимый спутник.

Земное
воплощение
меня.

Все настоящее происходит в деталях и мелочах — в уличных гитаристах и скрипачах, в книгах на Старом Арбате, в улыбке старого продавца — все это умножается без конца. Пробуй березовый сок и соленый мёд — калейдоскоп сердечный не устаёт, складывает картинки, цвета, слова, учит не отстраняться, а целовать. Сын мой становится сильным, как вольный стих, мальчик мой, Богом избранный за двоих, переросший своих отцов и чужих детей, умеющий подчинить себе каждый текст. Я держу его имя прицелом в любой войне. Дочерей даруют достойным, а сына — мне, наш кораблик ещё бумажный, но в нем — слова. Я хочу ему петь о важном, пока жива.

Настоящее происходит в деталях и мелочах. Ты несёшь мой мир, несёшь на своих плечах.

На постоялых сумрачных дворах, где люди — прах и будущее — прах, где чай остывший отражает вечность, и Млечный Путь свою теряет млечность, рассеивая свет в белесый страх, на деревянных нарах, как в норе, спят слуги логарифмов, теорем, логических задач и уравнений, никто из них не прав, никто не гений, никто не чемпион в своей игре. Спят сброшенные с лунного моста, узнавшие: теория пуста, нет истинных путей в ментальных картах, у лучших схем всегда плохая карма: все шло по плану, дальше — пустота. Им снится хаос — выйти и суметь владеть цветами, звуками владеть, в гармонии безумия искать их, им снится то, что всех однажды схватит за горло песней — крепкой, словно смерть. Но просыпаясь в комнате пустой, они идут друг к другу на постой, и тянут лямку времени тугую, в уме с чужим бессмертием торгуясь, не в силах жизни получить простой.

И сходит Свет, а раньше — исходил из каждой поры, трещинки и щели, был заперт кем-то у меня в груди, и бился там, и требовал прощенья. Был узником, невольником, меня своей тюрьмой считая и конвойным, и я не мог в себе его понять, и был собой и Светом недоволен. И вот тогда, отчаявшись постичь, зачем судьба хранит меня — такого, я все разрушил: стены и мосты, все подземелья, цепи и оковы. И выпустил его из темноты, и лег в руинах, кровью истекая. И Свет сошел. И был как будто ты, и ключ в тебе, и под тобою — камень. И я воскрес, как прежде воскресал, и вспомнил все, как вспоминал и раньше. И не было чудес, но чудеса вошли в меня и исцеляли раны.
С тех пор я знаю: ничего внутри нельзя укрыть — свободно и спокойно.

Так сходит Свет. И может говорить.

И так — легко.

И только так — не больно.

Утро в росе на солнечной полосе, птицы над лесом с песнями гнезда вьют.
Лису сказали, что приручают всех, избранных — приручают и предают.
Лис истомился, ждал — ну скажи, когда? Возле норы следы — это он следил,
как на рассвете маленькая звезда встала на Млечный путь и сошла с пути.
Лис приникал к земле, обыскал весь лес — каждый сырой овраг и замшелый пень.
Мальчик сидел на старом сухом стволе. Лис, замирая, слушал, как мальчик пел.
«Вот он пришел ко мне и другого нет. Вот я лежу у ног, сторожу его.
Я на земле прождал его столько лет, что рассказать уже не хватает слов.
Мальчик мой слишком солнечен, чист и юн, что-то поет на сказочном языке.
Избранных — приручают и предают. Кто из нас будет кем?».
Голос у мальчика звонок и взгляд лучист — маленький принц, лелеять и целовать.
Мальчик смеется: «Не я тебя приручил, не мне тебя предавать».