Кот Басё Светлана Лаврентьева

Аля в новом платье идет по улице, по Луганску открыла огонь весна. Мама Али ласково ей любуется, мама знает — завтра была война. Мама смотрит на дочь, поправляет локон ей, обнимает нежно и горячо. Мама будет биться в бетонном коконе, но пока не думает ни о чем. Але двадцать — птица, цветок на выданье, невозможной искренности глаза. Мама знает, Але такое выпадет, что ни спрятать в сердце, ни рассказать. Плакать глупо, веру терять не велено — даже вера нынче в большой цене. Мама носит боль осторожно, медленно, чтобы медный колокол не звенел. Самолёты летят, город вспорот пулями, платье падает тенью на грязный снег. Мама Али смотрит на дочь — уснула ли?

Выключает лампу в чужой стране.

Наступает весна, неизбежно идет сюда, время солнца и боли, и медленной ломки льда — так в стеклянное крошево бьется весной душа, что не выжить становится главным, а не мешать. Все теплей и теплей льется мед из небесных сот, каждый желтый цветок раскрывается сотней солнц, в каждом солнце сгорает один из бумажных дней, календарь на исходе и, знаешь, иного нет. Рассказать бы кому-нибудь, как это все болит, как весна забирает последнюю часть земли, как такой наполняет жизнью, таким огнем, что уже никуда не спрячешься от нее. Утаить бы последнее, скрыть поскорее в снег, заморозить, спасти, никогда не отдать весне, сохранить эту нежность, идущую сквозь меня, от свободы весенней да от ее огня. Но теплей и теплей льется мед из небесных сот. Каждый желтый цветок раскрывается сотней солнц. В каждом солнце сгорает один из бумажных дней.

Календарь на исходе и, знаешь, иного нет.

Видишь мох на камне, и дерево под ногой, видишь сквозь людей и мимо летящей пули. Это кто-то мудрый сделал тебя другой, чтоб тебя не узнали, не выпили, не вернули. Походи с мечом и с колоколом в груди, научись бесшумной быть и не ждать удачи. Выбирай из тех, кто долго идет один, потому что они не смогут уже иначе. Не даруй напрасно пламени и воды — кто достоин, сам найдет для себя спасенье. Обрети себя, учись заметать следы, будь всегда ни с кем, когда говоришь со всеми. Овен сменит рыб, проснется в земле трава, что искала во тьме, весной, наконец, обрящешь.
И пойдешь на север.

И разделится мир на два.

Ты не будешь знать, какой из них настоящий.

Странно стать чужим, когда ты умел быть частью, когда порознь казалось подобным смерти. Я все жду, когда из памяти постучатся наши строгие демоны — что мы тогда ответим? Странно быть внутри звонка — искажённый голос, словно сердца нет и не было в нас в помине. Мы пятнадцать лет с иллюзиями боролись, а потом попались в лапы случайной мине. Странно знать, что я лежу здесь, в кровавой гуще, пропускаю острые травы сквозь это лето. Убивают те, кто делал нас чище, лучше, с кем делили горький опыт и хлеб насущный, те, за кем мы так уверенно шли по следу.

Воскресенье — время верить и причащаться. Целовать детей и небо держать над нами.

Но монета в пальцах бога должна вращаться.

Да, монета в пальцах бога должна вращаться.

Монета
в пальцах бога
должна
вращаться.

Твоих мертвых прибавилось.
… показать весь текст …

Говорят, это странно, это необъяснимо, это даже неправильно, пошло в каком-то смысле — выбирать себе в пару единственных и любимых по рассказанным в снах совпадениям прошлых жизней, по биению пульса, по раздвоенью эго, по делению мира на запятые дао. В этом городе даже зимой не дождешься снега, в нем зима дождем смывалась и пропадала столько лет, что привыкли, забыли об этом белом, облетающем небе — хлопьями кружевными. Это небо нас придумало, захотело — несерьезными, теплыми, нежными и живыми,…
… показать весь текст …

Мы в тебя верили, думали, ты всесилен, агнцев на заклание приносили, ослепляли зрячих во имя твоей любви, мы хотели чуда, кричали: «Яви, яви!». Что же ты нес свой крест, а потом споткнулся, что же ты от чад своих отвернулся, почему копье входит в плоть твою человечью, и спастись тебе некуда и оправдаться нечем? Это не потому ли, что ты совсем ничего не можешь, ты пришел в наш город, назвал себя сыном божьим, собирал нас по вечерам, говорил нам притчи, да только у нас в почете один обычай. Кто пр…
… показать весь текст …

Безразличие ко всему живому — вот имя ужаса,
ненавидеть друг друга, не говорить за ужином,
ни жены, ни мужа, ни человека — нужен ли
человек другому, если душа контужена?
Окей, Гугл, вот тебе право доступа
ко всему, что я делаю текстом, протестом, воздухом,
без пароля и логина, просто так,
получи ключи от башни еще на подступах,
только не сотри ни единого знака в моем движении,
держи напряжение, не снижай уже его,
из любых положений всегда есть выходы или выдохи,
сисадмин грехи нам про…
… показать весь текст …

Никогда не води меня в чертов дом моей памяти, странствующей изгоем. В общем прошлом, измученном и седом, дышит сад между Небугом и Агоем, дышит лестница, в судороге перил обессиленно бьющая свод чердачный. Кто позволил тебе у меня внутри все опять до боли переиначить? Никогда не трогай костра, камней, ни июньской воды, ни вина, ни женщин. Это все оставлено было мне — пыль времен и глубоководный жемчуг, было спрятано в книгах и сундуках, под заветным словом, холщовой тканью. Что ты знаешь о том, как звенят века, если вдруг касаешься их руками? Колокольчик, черненое серебро, лунный лик в покое оконной рамы и осколок, ложащийся под ребро — твоим именем, неисцелимым шрамом. Говоришь, но веришь словам с трудом. Не умею любить? Начинай сначала.

Никогда не води меня в чертов дом, где однажды вовремя промолчала.

Март выйдет из леса вечного, и станет предельно ясно нам, что тьма, как сума заплечная, тянула о ней рассказывать, что тысячи слов истории сплетались в года отчаянья, пока мы с рассветом спорили, Господь приказал: «Включай его». И что бы мы впредь ни делали, каких бы грехов не помнили, весна нас увидит белыми, войдет в наши реки полные. Март мчится навстречу весело, как будто спешит из детства к нам. Вселенское равновесие, весеннее равноденствие.
Воздаст по заслугам каждому
Животворящий луч его.
А совы не то, чем кажутся.
И это, пожалуй, к лучшему.

Какого, спрашивается, хроноса мы все тут ждем на пороге вечности? Мир разделен на простые полосы, на белых будет любовь просвечивать. Чего нам стоит — шагнуть на чистое, смотреть, как свет наполняет комнаты? Пока я делаю шаг, молчи со мной, мы все хотим получить искомое. Такая точная арифметика, такая правильная пропорция, бутоны цветика-семицветика не распускаются здесь без солнца, но… давай представим, что время кончилось, часы разбиты, бумаги скомканы, мы столько вместе на черном корчились, теперь пора выходить из комнаты. Давай оспорим законы физики, подвергнем критике притяжение. Пока мы рядом — такие близкие, давай искриться от напряжения. Не будет ветра — не будет паруса, соленый воздух, дорога водная.

Какого, спрашивается, хаоса нам не хватало, чтоб стать свободными?