Кот Басё Светлана Лаврентьева

Мария на сносях, метель не устаёт, начесывая пух для светлого младенца, и лампочки висят в вертепе, и проём оконный золотист, как чрево нашей детской. И мы внутри сидим, укрыты от невзгод, и твёрдый шоколад молочными зубами грызём, как толщу льдин грызёт грядущий год, растущий из воды над озером за баней. И пахнет мандарин, взрывающий для нас на чутком языке живительные соки, и мы сидим внутри — уже который час? И знаем, из чего обычай часа соткан. Проходит столько лет, но, преданы земле, мы все ещё следим, как воск плывет и тает, и кактус-декабрист на маленьком столе из глиняных тисков спасается цветами. Блажен, кто на совет нечестных не идёт, и на пути не ста, с губителем не седе. Извечный зимний свет рождён и обретён, и запечен в пирог, и ртом беззубым съеден.

Помолись за меня, мой Свет, у Господа тонкий слух — он твой голос узнает из тысячи голосов. Снег не тает на мертвой траве уже много лун, город каменный, но невидим и невесом. Помолись за меня, мой Свет, я иду ко дну, если есть это дно у асфальтовых темных рек. Не прошу вернуться и не прошу вернуть, рассказал бы сам, но, видно, теряю речь. Я бы мог, как и ты, заходить в этот божий дом, ставить тёплую свечку под старый суровый лик, я во все нынче верю, только в себя — с трудом.
Прах от праха,
глина,
чёрная соль земли.

А пока мы срастались спинами и друг друга ласкали душами, Млечный Путь разгонялся спиннером в пальцах ангела непослушного, и в наушниках ветер праздновал, танцевали деревья вечные, обменялись простыми фразами, а проснулись — младенцем венчаны. Научить тебя чуду легкому, научить тебя слову крепкому? Люди связаны переплетами, золотыми прошиты скрепками, люди ладятся, словно летопись, попадают друг в друга датами, на свободу выходят пленные, забывают, как быть солдатами. И становится все просторнее нам в озёрах, где звёзды плавают.

Я рассказываю истории, чтобы с нами сбывалось главное.

Предположим, ты приезжаешь в Германию, в какой-нибудь Аугсбург или Майн,
говоришь им «где туалет?» и «который час?»,
а больше не можешь сказать ни слова — проклятье не понимать
тебя повсюду сопровождает, смеется из-за плеча.
И дышишь с ним, ходишь, разглядываешь витрины и номера,
объясняешься жестами, умеешь понять, о чем
тебе машет немец, чилиец, турок, индус, араб —
какая, в сущности, разница, — даже черт.
Речи не разобрать — ни говора важных дам,
ни болтовни мужчин, что в словах легк…
… показать весь текст …

Мир изнывает — июньской прелестью измучен, выжат до дна и дат. Когда-то Лила пропала без вести, отец и мать разучились ждать. Исчезла — не обронила весточки, живая, мертвая — кто бы знал. В окно черемуха тянет веточки, цветет, дурманит, лишает сна. Отцу привиделось: кто-то в комнате ходил — не маленький, не большой, и сердце билось его огромное в неравной схватке с чужой душой. Потом и матери вдруг почудилось — знакомый голос, беспечный шаг. Собака встала, своих почуяла, но дождь невидимый помеш…
… показать весь текст …

Пахнет деревом, мхом, костром, земляным нутром, чёрным стволом, железом и серебром, ведьминым сном, холодным болотным дном, пахнет одним и пишется об одном. Ветер осенний, сумерки, тёмный лес, перец, гвоздика, красное на столе, горячее в пальцах, дымный тяжёлый след, можжевеловый мед — под клетчатый тёплый плед. Цитрус, ваниль, гуаяк, кашмеран, каштан. Если уедешь, утром проснешься там. Есть только пламя, тени и пустота.

Я никого никогда не любила так.

Выживаем не мы. Расстояние в тысячу сцен говорит: не сыграешь иного, не слыша душой. Кто не видел лица и того, что менялось в лице, ничего не оставил себе, никуда не пришел. Торопись, поспеши — от иллюзий до чистой воды есть десяток дорог, выбирай покороче- пора. Отпусти меня, друг, и спасибо тебе за труды. За свободное завтра, но больше — за наше вчера. Если помнить о том, что давно не бывает чудес, станешь неуязвим для огня и серебряных пуль.

Тишина обрекает: придумано больше, чем есть.

Потому самолет — самый быстрый и правильный путь.

Я вхожу в тебя медленно. Медленно, чтобы ты ощутила и влагу гласных, и соль согласных, чтобы, стекая по пальцам, мои черты становились неясными, голос казался красным, а молчание — белым, каждый горячий знак оставался на коже — градацией напряженья, пунктуацией всех оргазмов, стихов, атак, обрекающих на дыхание и движенье подо мной, между строк, пробелами, от ключиц, по рукам, от плеча к запястью и вверх — губами обводить этот контур, к нему подбирать ключи, приникать, словно море, которое мыс купает в теплой пене и ластится, глядя, как он горит в обнаженных лучах, рассыпаемых небом вместо золотых лепестков…

Волна сохраняет ритм.

Я вхожу в тебя нежно и медленно.

Каждым текстом.

В книге падших пишут, что есть цена совершенству, смыслу, спокойным снам, безмятежным танцам, цветным платкам, кораблям, плывущим издалека. Есть цена голосам и цена воде, и огням, блуждающим в темноте, и улыбке женщины, и вину, есть своя цена у земных минут. Книгу падших читают на берегу, и ложится время — строка в строку, вырастают дети, старик молчит, и никто не в силах назвать причин. Заплатить бы, спешить на пустой причал — улыбаться, петь, корабли встречать, любоваться женщиной, ждать звезду. Назови мне цену — и я пойду. Я живу здесь столько слепых веков — пленник всех измученных рыбаков, всех сетей, расставленных на заре, матерей, несущих к воде свой крест. Назови мне цену, устроим торг, ты, меня не пускающий на порог, оставляющий знаки и маяки, забирай, что выберешь, и беги.

В книге падших пишут, что дерзкий слеп, что безумен тот, кто напал на след, что желающий большего обречён.

Он пока не ведает ни о чем.

Марья приходит к травнику — долю свою выпытывать. Сила течет с утра в нее говорами забытыми, присказки золоченые — сводят слова с ума ее, лето ходила черная, а нынче — горит и мается. Марья садится, щурится, на образ знакомый крестится. «Я, — говорит, — прощу его, да сохнет полынь под лестницей, болиголов качается, омела в ладони просится, марьянник возьмет печаль его и обернется осенью».
Травник от века высохший, темный, что синь еловая, слово за словом выслушал да переплавил в олово, олово воском вылилось, воск растворился в памяти. «Вы от любви остыли, но прошлого не исправите».
Марья выходит в сумерки, зиму встречает, кланяясь, сила в снегу рисует ей избранных на заклание, Марья, простоволосая, держит свечу венчальную, омела в ладони просится, болиголов качается.
Травник от века высохший, темный, что синь еловая, мертвое имя высушил да переплавил в олово, олово воском вылилось, воск растворился в памяти.
Марья смеется: видела — прошлого не исправите.