Кот Басё Светлана Лаврентьева

Моя сложная, что у тебя в окне? Что ты видишь, вглядываясь во тьму? Неприступное лето, Москва в огне, эта пропасть улицы, и на дне пешеходный морок, людская муть. Что ты слышишь нынче — себя спроси, — окунаясь в этот чужой поток? Ненавистное — в нас не осталось сил, полыхает город, мосты, такси, каждый звук взрывается: не о том. Моя нежная, нужно ли говорить, как умеет лгать неживая плоть? Убери все лишнее, убери всех, кто мертвым грузом лежит внутри, плавит лбами невидимое стекло. Мы умели важное — быть сильней, как печатью, словом своим держать.

Отойди от окна — ничего там нет, неприступное лето, Москва в огне, пропасть улицы.
Стоит ли продолжать?

У нас опять погода, и дороги, и дураки привычной чередой… А кто придумал подводить итоги, пусть сам займется этой ерундой.

Он будет новым. Елочка, гори.
Взрывая дождь, гудят автомобили.
Нас любят те, кого мы не любили,
Мы любим тех, о ком не говорим.
Мы стали старше, дальше и слабей.
Они виной. Да только вот они ли?..
Мы поменяли (или изменили)
Самих себя. Но не самим себе.
Январь придет, как водится, с утра,
Спокойный, сонный, сядет к изголовью…
Любовь всегда сменяется любовью.
Он будет новым.
… показать весь текст …

Когда ты мне позвонишь /пожалуйста,
Не нужно этого, к черту связь/,
Я буду в город вгрызаться с жадностью,
Его окраинами давясь.
У самой кромки /Невы и времени,
Где ледоколы стоят в плену/,
Как плетью, речью своей огрей меня,
И остановится ход минут.
Вот так, захлопнув ловушки прошлого,
Поймав иллюзии за рукав,
Я вдруг увижу, моя хорошая,
Как предсказуемо был неправ.
Как много было тогда придумано
/Слова, застывшие над водой/
… показать весь текст …

Довести до ручки, а после — расставить точки, все, что должно быть важным, убрать в кавычки. Знай свое место в строю, в пищевой цепочке, если успел поверить — меняй привычки. Не оставить друг другу ни весточки, ни заначки — дурацкие шуточки, вечные проволочки. Курили бы — молчали б до третьей пачки.

А так придется сдаться в четвертой строчке.

Спасибо за то, что знаю, за то, что могу молчать. За эту ночь, проведенную, как черта. Небо случится с нами - один поворот ключа. Больше не будет точек, по которым должны читать. Открыли глаза, прозрели - пора различать цвета. Нет отпечатков пальцев — не заберешь с собой. Спасибо, что я живая — смотреть в белизну листа, во взгляде ее купаться — пронзительно-голубой, морской — набегают волны, не вынырнуть, не вдохнуть. Над нами Господня милость — сильнее любой борьбы.

Если ты хочешь воли — придется идти по дну.

Спасибо, что я спросила о том, что пора забыть.

Я играл с океаном, а прежде играл с огнем, мои женщины были отчаянны и умны. Я смотрел им в глаза, и в каждой искал ее, а когда уставал, возвращался домой с войны. Я растил сыновей, я рассказывал им о ней, сыновья улыбались доверчиво и светло. «Ты узнаешь ее, — они говорили мне. — У нее на запястье будет одно крыло». Я прошел через штиль, прошел через чертов шторм, верно в каждом порту ждала бы меня жена, но я шел умирать, не ведая сам, за что — и остался жив, когда позвала она. В этой женщине мир, которому равных нет, вопреки всему, что я сотворил из слов. «Ты узнаешь ее, — они говорили мне. — У нее на запястье будет одно крыло».

Я не знал ни одной, что умела бы так молчать, появляться на горизонте, идти ко дну. Словно сам Господь положил ее как печать на сердце моем.
В его самую глубину.

Утро стартует в пять, такого не было никогда, особенно в августе — месяце переспелом. Время дегустировать вина и города, уезжать туда, где женщины и вода, но я ничего из этого не успела. Я застрявший между мирами путник, невоплотившийся человек, просыпаюсь рано, не ведаю, что к чему. Яблоки падают и катятся по траве, их наполняет янтарный свет, только с ним и ходить сквозь тьму. Где ты, память, сохранявшая до поры всех, кто был со мной, оставлял в моем сердце часть? Я не стану до последнего и навзрыд, не желаю ни сражения, ни игры, я устала говорить и не получать. Утро стартует в пять, такого не было сотни лет, дни должны проходить в молчании и трудах. Все меняется, и об этом нельзя жалеть.
Яблоки светятся — крупными звездами на столе.
Персеиды, кем-то сорванные в садах.

Можно делить людей на своих и дальних, можно искать ответы, но нет резона. Мир изменился: среда передачи данных работает безотказно и внесезонно. Где мы сейчас? На Балтике, на Алтае? В центре Москвы, в арктическом монохроме? Красный шатер в пустыне, костер как танец, белые песни в северном лунном доме. Мы вездесущи, свет проникает в поры, время звучит, вибрирует теплый ветер. Все начинается с тихого разговора, в слове рождается искра, растет и светит. Струна золотая, артерия лучевая, все пробужденные — души одной породы. Кровь наша древняя, дикая, кочевая чуется оберегом от несвободы.

Само/достаточны, равно необходимы
граду и миру, друг другу, богам и людям.
В этой среде меняется проводимость
сердца.
И слух
становится
абсолютным.

Не каждый бонд станет ярлом, сын, не каждый пойдёт на бой. Смотри на ясень, на нем висит спасающий нас с тобой. Летает ворон, на берегу мы строим другой драккар. А если предателям руны лгут, то горе им, дуракам. Не каждый фьорд станет морем, сын, но каждый ведет к нему. Я ждал на скале и по горло сыт, и большего не возьму. Я встретил странника, он сказал, что самый густой туман поможет солнцу смотреть в глаза и главное понимать.

Богам позволено целовать, врагам — засыпать на дне.
В зрачке человека сидит сова и видит, как тает снег.