Кот Басё Светлана Лаврентьева

Снега укладывает мгла на ноябре, метет вселенская метла в моем дворе, вороний топчется конвой по проводам, фонарь качает головой — аптека там. Разводит город руки, вирусы, мосты, в такую пору бы раскиснуть и остыть, такому году бы остаться без огня, но видят боги, вы не знаете меня. Какой же трикстер в ноябре да без затей? Ложится снег — я вывожу гулять детей, вот славный след, а вот еще шажок, увидишь хтонь — бросай в нее снежок. Вороны открывают молча рты, в окно на них таращатся коты, рассматривают их со всех сторон, парализуя партии ворон. Фонарь качается, мигает на ветру, огни гирлянд включаются в игру, и сразу свет приобретает ритм и растворяет в окнах фонари. Разводит город — руки, вирусы, мосты, в такую пору бы раскиснуть и остыть, но видят боги, можно выбрать лучший план.
Ходила мгла вокруг, да не смогла.

Эротика рук неподвластна затворам камер, мембранами микрофонов неуловима. И тишина, разомкнутая руками, становится беззащитной и уязвимой. Касаться тебя, держать твои пальцы цепко, сжимать их капканом — настойчивым, сильным, нежным, стирать первый страх ладонью, снимать, как цедру, быть за границей тела, быть где-то между линией жизни и линией сердца, чуять жар твоей кожи, ложась на нее снегами …

Эротика рук — рукотворное наше чудо.

Веруй в меня руками.

Состояние — Вавилон,
откровение — как печать,
знаешь, как это тяжело —
столько дней о тебе молчать?

Пусть во мне суета сует
разноцветной толпой пестрит,
башня строилась столько лет,
чтоб сгореть у меня внутри,
в каждый камень вмурован грех —
первородный инстинкт тебя,
вязью выписан на ковре
день, в который он был распят,
… показать весь текст …

Кем ты пытаешься здесь прослыть — острый, больной, сквозной? Мальчики прыгают со скалы в полуденный звонкий зной. Мальчики прыгают — каждый мнит: крылья, порыв, полет. Смола и каменный аммонит, листок и янтарный лёд. Мальчики прыгают — сколько лет мне наблюдать их бег? Крылья, лежащие на земле, я отдала тебе. Небо открыла — восток, окно, ветер течёт рекой. Земля, уходящая из-под ног, запомнит меня такой.

Они умирают в моей груди, бьются, идут ко дну. Мальчики прыгают. Ни один крыльями не взмахнул.

Освободясь от тишины в желанной точке невозврата, мы так с тобой напряжены, что ничего уже не надо: ни ослепительных страстей, ни беспросветного безумства. Любовь сегодня как искусство на остывающем холсте. И если ты захочешь вдруг добавить красок в этот морок, оставь ночные разговоры, не замыкай порочный круг. Смотри на город и огни, на белый снег и алый месяц, и в том, что мы с тобой не вместе, ни нас, ни время не вини. Настал декабрь, вышел срок, и право быть освобожденной дороже тех, кого не…
… показать весь текст …

Мой внутренний бунтарь лежит и не встаёт, мой внутренний мудрец выходит из игры, броня трещит по швам, а сверху на неё холодный звёздный дождь обрушивают с крыш. Меня не обучить священным чудесам, я создан для арен и фокусов дрянных. Я стойкий гуинплен, я чио-чио-сам, подайте мне коня и мельниц ветряных. Веревочки к рукам, веревочки к ногам, подергать головой и кланяться гостям, знакомые до слез другие берега, и в небо вбили клин, и гуси в нем летят. Есть годы, как вода, есть годы, как вино, есть годы, будто кровь, текущая из ран.
А это год какой?
Не все ли нам равно,
коль вызвался водить —
придётся доиграть.

Время пишет в полночь: «Мне тебя не хватает. Я за городом, звезды не падают, а летают, спутники — росчерком, месяц внизу — печатью. Тебе некогда, можешь не отвечать мне». Время терпит, иногда отправляет войсы, задает риторические вопросы, присылает старые песни, стихи и клипы: «Думаешь, мы могли бы?..» Время делает своё дело — летит, крадется, иногда меня лечит, но чаще над всем смеется, говорит: «Это глупости, мелочи, пыль, детали. Просто вспомни, кто ты. Мы уже вспоминали».

Как мы выросли взрослые — вечные неумехи? Я теряю время — то всполохи, то помехи, дни веревками вьются, тянутся вереницей, и всегда не хватает времени объясниться.

Все поставить на паузу, переложить все грузы, уехать за город, достать себе звезд и музык, перечитать все письма, запомнить ноты, распечатать все наши фото.

Разрешить всему проходить не насквозь, а мимо. Дать себе время жить соразмерно миру, замечать, как снег укрывает земные плечи. Видеть, как время лечит.

Вечереет на даче, в фарфоровых стенках чай прячет летнее солнце в расплавленном янтаре. Междумирье, мираж, ее 25й час, тайный орден, роза, камень, мальтийский крест. Вот плетеное кресло, и плед, и знакомый дом, за рекой на крутом берегу заповедный лес. У нее на ладони — линии двух родов: сохранить, передать, приумножить, оставить след. Если есть что-то большее — стоит за ним пойти, если время подвластно искусству — о чем жалеть? В каждом слове есть музыка — самый простой мотив для того, чтобы нам продолжиться на земле. Вечереет на даче, она подбирает цвет, по канве событий идет непростой узор. И отныне каждая книга имеет вес, в каждой мелодии слышится этот зов. Это тонкое время сумерек, смыслов, снов, водных лилий, линий, теплого волшебства. Все, что станет новым, вырастет из основ, только избранным прикажет существовать. Ее воля железна, но поступь ее легка — нынче радость иллюзии больше, чем просто жизнь.

Твоим пьесам нужны декорации на века.
Галереи Гонзаго, южные рубежи.

Окно выходит прямо в лунный омут, манящий слабых сделать лишний шаг. Я думаю, что можно по-другому, но неспособна этого решать, я просто знак, случайный странный символ в решетке текста, в камере листа, я в темноте танцующая сила, что не имеет права перестать дышать, кружиться, чувствовать — до срока… и небеса откладывают срок: нельзя уйти — я знаю слишком много о тех, кто болен, пуст и одинок, о тех, кто отрекается и помнит, о тех, кому нужна моя рука… Луна кладет ладонь на подоконник, вуалью расправляя облака, луна зовет, а я не откликаюсь, придумывая тысячу причин, что, несомненно, слушали веками у гильотины чьи-то палачи, я ухожу, бегу, играю в прятки, стираю след среди стволов лесных…
Я привыкаю жить без подзарядки в режиме ожидания весны.

Попытка речи.
Мне не надо спать с тобой, чтобы сниться, мне не надо греть тебя, чтоб растаять, мы уже не сможем освободиться — ждем, а вдруг когда-нибудь перестанет, вдруг отпустит, сделает, как обычно, как нормальные люди, которых больше, мы с тобой встречаемся — и привычно обреченно копаемся в нашем прошлом, мы глаза опускаем, когда, краснея, вспоминаем то лето — ни в чем не каясь… Только мы по-прежнему не умеем жить вот так, случайно, пересекаясь, мы не верим сами себе, из книжек узнавая правила взрослых сказок… Обними, держи меня — крепче, ближе, понимай, принимай меня - всю и сразу, выпивай до дна, разрывай на части — руки сомкнуты, круг в темноте очерчен…
То, что ночью было попыткой счастья, утром станет просто попыткой речи.