Ирина Маулер

Я лечу к тебе, как будто никогда не улетала.
Никуда не улетала лёгкой бабочкой парящей.
Крылья в тонкой пелерине отливают ярким светом —
это солнце заблудилось и застыло цветом шоко.
Мы встречались, ну конечно, время стоит очень мало,
время льётся через окна, мы его не замечаем.
Ну конечно, улыбнись же и признайся: мы встречались,
ты совсем не изменилась, смотришь также удивлённо.
Шоколадница — бабочка вольная, крылья бальные — талия стройная.
Шоколадница — крылышки бальные, я лечу к тебе через прощания.

Звуки играют в фантики — кому поцелуй первый?
А я стою как на паперти: подайте мне звуки-перлы.
Обычные ноты — мимо летите, блестящие — рядом,
смогу я тогда милые королевские шить наряды.
Над пальмами и над елями в стаи сбивайтесь, звуки,
летите ко мне — спелыми, падайте прямо в руки.

Какие белые цветы на нежности жасминовой.
И новый день из темноты жасмином словно вымыт, и прохладу ночи не унять, атлас порвётся краденный,
восходит утро на кровать невестой в платье свадебном.
Сегодня день танцует вальс и манит в танец силою.
Жасминовый, сегодня вас я навсегда помилую.

Я мелом очерчу кольцо — вам за него не мечено.
Сегодня вам моё лицо покажется не встреченным.
Плывёт жасмин над головой, над бездною беспечною,
и танцевать вам не со мной уже на веки вечные.
И пусть дорожка далека в страну"Трамвай *Желание* ",
жасминовые облака плывут — и это главное.

Накрапывают краски дождём весенним наспех,
на дом и на качели, смычок виолончели,
на всякий род занятий, на брюки и на платья,
на грусть и расставанье, на встречи и признанья,
на день и год недели, на песню колыбельную
накрапывают разом… И всё меняют сразу.

Декабрь открылся дождём и снегом,
и фонари горели жёлтым,
таким волшебным и тёплым светом,
как будто свечи на зимней ёлке.
Вокруг кружились, как в венском вальсе,
то расставаясь, то приближаясь,
снежинок пары. Касаясь пальцев —
они не таяли, а целовали.
И я отвечу тебе со страстью,
на свет летящей, расправив крылья,
ты обнимаешь меня участьем,
ты обнимаешь меня так сильно.
И я отвечу тебе, и встреча
любви настоем декабрьским будет,
… показать весь текст …

Тик-так, тик-так…Итак — не стих.
Стих бежит босиком по полям ржи,
сачок в руке — бабочки крылья — крепче держи:
улетит — не догонишь — поле-перекати —
слово-лубок-колобок не любит руки.
Руки ему малы — моря под стать.
Может слово самим собою стать,
вытянуться до небес, упасть в кусты,
может себя с поля боя нести,
может листать календарь в было и есть,
может пить, загорать, любить, ненавидеть, есть,
может героем из тридевяти земель,
может ползти по земле и кусать змеёй,
может влюблённо закрыть на всё глаза,
… показать весь текст …

Панорамная фотография: облака плывут над пустынею,
облака плывут — небо синее, небо сильное, поле минное.
А тебе всего двадцать с хвостиком, двадцать с чёлочкой — неразборчиво,
а тебе идти этим мостиком, этой щёлочкой, в это крошево.
А тебе вперёд — нет пути назад, и мишенью ты — во все стороны.
А тебе в лицо соловьи молчат, потому что здесь только вороны.
Ты хотел сказать, что получится. Ты хотел узнать страны дальние,
и за ней уйти, самой лучшею, и назвать её обручальною.
А сегодня здесь над пустынею облака стоят, словно в стремени.
Сохрани его — это сын её, сохрани скорей — нету времени.
Не понимаешь — не понимаю, судьба такая, страна такая.
Я за тебя молиться стану. Я тоже мама.

Я изменила тебе, слово, с гаммой цвета.
Такая мне открылась глубина в мелодии оттенков,
что рука сама, не спрашивая разрешенья,
спешила с нетерпением к холсту, замешивая наспех краски,
и бились непослушные цвета о равнодушное пространство света.
Но иногда, когда казалось, что слепа моя рука,
из глубины манящего пространства рождался цвет,
рождался и кричал, что он, новорождённый, полон силы
и защититься сможет от насилья.
И тогда рука моя невольно отступала,
боясь спугнуть родившееся чудо.
Как мало их, новорождённых, что передать смогли
гармонию пространства, холстов, несущих свет и силу,
случайно отразивших красоту.
… показать весь текст …

Весна врывалась в дверь открытую, повисли соловьи над лесом,
и ветер весело насвистывал забытую за зиму песню.
И пахли, забываясь пламенно, на тонких ножках, как впервые,
у каждой придорожной впадины простые маки полевые.
И наливаясь, как озимые, душа в стремленье лип коснуться
меняла сапоги резиновые на крылья бабочек-капустниц.
Писал апрель такими красками, такою первозданной силой,
что чувствовал себя лишь пасынком поэт и плакал… от бессилия.

Перепрыгивая, глотая звуки, знаками не прикрытое — снова
рвётся вверх, отбивая руки, дикое, неукротимое слово.
Путая точки и запятые, пульсом невыносимо жёстким —
разбиваются в лист пустые звуки — нищенкой на погосте.
Хвост отбрасывая змеиный, вьётся вечным вопросом вечность,
ускользающим пилигримом, пересекающим бесконечность
параллельных — без окончаний, несоизмеренья всуе
лабиринтов семи звучаний, возносящихся аллилуйей.
Пересекая несовместимость точки и многоточья — смело
рвётся вверх, набирая силу, слово — гадким утёнком — в небо.