Так и грохнула б эти тарелки! — Чтоб не драить, не чистить, не мыть…
Стыдно мне, но усердию белки… Белка-мать не смогла научить…
Кто-то скажет: «Привычное дело… Жизнь такая — судьбы барабан…
Так и крутит всех женщин, как белок»… Не хочу! — Где на кухне«Стоп-кран»?
Где беспробудно дремлют ели
Вдоль многолюдного шоссе,
Брела собака еле-еле
По заметенной полосе.
Она не знала правил жёстких,
Пугливо щерилась кустам,
Ведь на собачьих перекрёстках
Чудовищ всяких — там и сям.
Подслеповатые с морозу
Смешно виляли жигули,
Катились тяжко лесовозы,
Пыхтя в приснеженной пыли…
А ели сонные стояли,
Такая уж у них судьба.
**
Знаешь, наверное, это страшно: время нас делает равнодушней,
Рушит иллюзии, сносит башни и отучает играть в игрушки.
Знаешь, наверное, это странно: верить, что сбудутся три желанья,
Время не лечит, лишь глубже ранит цепью из прожитых расставаний.
Знаешь, наверное, это слишком: ждать возле моря хорошей погоды.
Взрослым мужчиною станет мальчишка. Время поможет. Научит. Испортит.
Знаешь, наверное, это вредно: помнить все то, что с другими будет.
Время, эмоции, силы, нервы тратить и править чужие…
**
Гасить чужие ночники — поздно,
Читать чужие дневники — подло,
Над головой включаю бра — бронза,
Смотрю на мужа «ни за что!» — грозно,
Целую сонные глаза — звезды,
И до утра пишу стихи — дура…
Вес На
**
Мосты не горят… и дом не зовёт назад…
и пальцы от пяльцев изящны, но так болят…
и хочется в небо — такое родное, но
Спи, мой придуманный берег,
Пока ты спишь
Я обойду города ледяных иллюзий,
Там, где дрожат черепицы замёрзших крыш,
Где за безмолвными окнами дышат люди.
Вьётся дымок,
Топит печку уставший Бог,
Но обогреть ледяные сердца не в силах.
Спи, мой волшебный,
Я кошкой свернусь у ног,
Только почувствуй, что радость не уходила.
Месяц по-прежнему входит в наш светлый дом,
Звёзды — проворные окуни — плавниками —
Трогают небо.
Можешь не отвечать. Больше не жду — устала.
Губы мои — печать, слёзы мои — кристаллы,
Песни мои — песок… Руки — венок на шею…
Взглядом наискосок в зеркало… хорошею…
Каменные уста… не пророню ни слова…
Снять бы себя с креста…
И умереть…
Готова…
Знаешь, а он мне снился — сумбурно, нежно,
будто бы не бросал на четыре года.
«Надька» — хватал в охапку — «хоть бей, хоть режь, но
нет в нашем омуте дна, не отыщешь брода.
Значит, тону, спасай! Погулял и баста!
С этого дня я твой, принимай, родная»…
Господи, перед кем «орденами» хвастал?
Это бравада, Боже, болезнь… я знаю.
«Надька!» — шептал — «моя, не отдам отныне
тётке-судьбе, бессонницам и заботам»…
Что-то мурчал на ухо про яни-ини,
Надрывно сердце дергалось в груди, тревожно у виска играла венка —
Не возлюби чужих, не укради(не бейся головой бедовой в стенку).
Творец не для тебя их создавал, вдыхал тепло в испуганные тельца,
И долго помнил каждый свой провал… врачуя боль подобно Парацельсу.
Не возлюби! Особенно тогда, когда в твой глаз попал осколок льдинки…
Когда в тебе живет твоя беда, попробуй стать безгласой нелюдимкой.
Не говори, оставь чужой мирок… он жмет в плечах, и вряд ли впору людям…
Попробуй быть забытой — выйдет срок, когда мы все слова свои забудем.
И не убий! Пока сама жива, пока свободной быть необходимо…
Пока еще болят твои слова, прими как дар… остаться нелюбимой.