Ни дрожанья монгольской тугой тетивы,
ни французов. Тоска да растрата.
Что-то важное очень ушло из Москвы,
слишком пластиковой для разврата.
Одинаково пыльно в руинах идей —
что имперской, что псевдосоветской.
Телефоны впиваются в лица людей,
словно белые лампы мертвецкой.
Вместо розовощёкой весёлой вдовы —
незнакомка с разглаженной кожей.
Богатырская похоть ушла из Москвы,
упыри Достоевского — тоже.
Даже плюнуть уже не осталось слюны,
а не плюнуто — и не растёрто.
Цифровой гражданин электронной страны
не поверит ни в Бога, ни в чёрта.
В недозимнем тумане разносится «Ай
лавю, бэби» — а только и толку:
Маяковский на площади выкрикнул «Дай!»
новогодней искусственной ёлке.

Чёрная месса, жёлтая пресса,
ветер поднялся, ветер утих.
Бесы в России больше, чем бесы,
им нелегко, помолитесь о них.
Русские бабы над Голиафом
плакали б, только волю им дай.
Пусть журавли улетают к жирафам.
Ну и прекрасно. Ну и гуд бай.
Скоро начнутся снежные дали,
белые всходы бурых полей.
Друг, не спеши — вы уже опоздали.
Корку отрежешь — с горкой налей.
Беса накормят, беса напоят:
русские бабы лучше других.
… показать весь текст …

Молчал футбол, зато трещали сойки:
поправят чёлку или туфлю — ойк!
Я был один. Я пил у барной стойки
какой-то виски, кажется, лафройг.
Блондиночка сидела в полупрофиль
за пару идиотов от меня.
Иди сюда, допей уже свой кофе,
который без задора и огня.
Иди сюда, иди на перекрёсток
моих больших и неуклюжих лет.
Давай вот так, давай легко и просто.
Ты чудо, сделай мне покоя нет.
Потом она начнёт давить на жалость,
потом она исчезнет без следа.
… показать весь текст …

Ты, наверное, мой телефон отовсюду затёрла?
Я хочу позвонить, но тревожить под вечер не буду.
Если грусть проявляется в области носа и горла,
Значит, грусть — это хитрая форма нехитрой простуды.
Я лечусь, как могу. Сигареты слегка помогают.
Самолёты пока помогают, но этого мало.
Почему-то не может помочь никакая другая.
(Ты бы знала, как я не хочу, чтоб она помогала!)
Если ты полечить вдруг решила меня бы сама, я Подскочил бы, собрался, приехал к тебе на метро бы.
Но ведь это — нельзя, и, конечно, я всё понимаю.
И потеря — немногое, чем обладаешь до гроба.
Никакой интернет, и тем более — библиотека
Не вольны провести эту грань — между чёрным и белым.
Ты меня научила любить одного человека,
… показать весь текст …

Сегодня мне не хочется ни слов, ни строчек тяжких,
свинцового покоя и душной суеты.
В застёгнутых на молнии семнадцатиэтажках
живут разнообразные домашние коты.
В палатке продаётся огромная черешня,
кроссовки не промокли, а стали — катера.
Иду и улыбаюсь — поэтому, конечно,
и верится, что люди добрее, чем вчера.
Сегодня мне запомнится принявшим ливень садом,
в котором не летается ни комаров, ни ос.
Бывает ощущение — судьба проходит рядом,
и может получиться на этот раз всерьёз.

Не дай вам бог испытать настоящей любви.
Она больнее занозы с размаху под ноготь.
Зуб, проросший до пяток. И рви — не рви,
толку не будет. Можно даже не трогать.
Она — состояние нарисованных в книге зверей.
Одинаково далека и от похоти, и от дружбы.
Чувство к снежинке: лучше умри — не грей.
Я не человек. И ничто нечеловеческое мне не чуждо.
Будь ты хоть пропасть, хоть рыдание, хоть змея,
хоть неизвестная форма морского гада.
Та, кого я люблю, понимает, о чём это я.
Большего и не надо.