Я ирландец, пьяница, балагур, каламбур, оранжевый громкий смех. Я не сдвинусь с места, хотя могу, потому что место держу в уме. Пригодился там, где родил детей, где родился сам — не найти следов. Я лечу на скорости в пустоте и почти не помню, что было до. Иногда ночами я вижу дни, острова в океане, прекрасных жен, но со мной сбываются не они, а мой страж, который вооружен. Мое время — пуля, капкан, петля — не найти отчаянней и верней. Но рождает камни моя земля, значит, я пока что не нужен ей. Я читаю книги, пишу водой и в эфире пробую голоса. Я почти не помню, что было до, и об этом хочется рассказать.

Я ходил налево, ходил ко дну, говорил со всеми, кому плевать. Я хотел бы первым начать войну.

Только не за что воевать.

Проснись и пей… проснись и пей! Попробуй. в жизни, хоть раз —
убрать пивком мешки. своих, опухших глаз.
Пусть будет близок ларек!
Пивка купи бутылек…
Ставь в холодильник охладиться поскорей,
затем достань, в бокал налей, балдей… и пей!

Мир отвергнет идеального, он сам несовершенен.

Вчера, любимому подарила пивную кружку. А он подарил золотые серьги. Жива ещё традиция выменивать у дикарей золото за стекляшки…

Мама сценку рассказала. На её глазах всё было.
У её подъезда в Ясеневе пожилой дворник Али колет лёд. Из подъезда выходит бабушка с 4-летним внучком Серёжей.
Внук, завидя дворника, вспыхивает радостью и кричит:
— Король двора, здравствуй!
Дворник бросает лом, широко разводит руки и в поклоне отвечает:
— Только Вы, Сергей Владимирович, меня понимаете!..
Нас окружают дивные миры.

Я играл с океаном, а прежде играл с огнем, мои женщины были отчаянны и умны. Я смотрел им в глаза, и в каждой искал ее, а когда уставал, возвращался домой с войны. Я растил сыновей, я рассказывал им о ней, сыновья улыбались доверчиво и светло. «Ты узнаешь ее, — они говорили мне. — У нее на запястье будет одно крыло». Я прошел через штиль, прошел через чертов шторм, верно в каждом порту ждала бы меня жена, но я шел умирать, не ведая сам, за что — и остался жив, когда позвала она. В этой женщине мир, которому равных нет, вопреки всему, что я сотворил из слов. «Ты узнаешь ее, — они говорили мне. — У нее на запястье будет одно крыло».

Я не знал ни одной, что умела бы так молчать, появляться на горизонте, идти ко дну. Словно сам Господь положил ее как печать на сердце моем.
В его самую глубину.

говорить не посмел — сиди теперь и строчи. «я отдал тебе и бессонницу, и ключи, я позволил себя погладить и приручить, ну о чем ты молчишь, о чем ты сейчас молчишь.

что тебе предложить, покуда я пуст и гол, ну вот разве надежный дом и накрытый стол, ну вот разве спасти от от бурь, отгоняя боль; почему ты смеешься, будто бы режешь вдоль.

почему лишь с тобой я крепко и долго сплю. без тебя даже кости держатся на клею. я смотрю и молчу о том, как тебя люблю — это полупрозрачный танец. постыдный блюз.

это бог нас сшивает — криво, наискосок, чтобы ты без меня смогла, ну, а я не смог; из чего застрелиться — браунинг или глок?"

он молчит, в небе тишь, тулузский, вишневый сок.
она смотрит и смотрит прямо ему в висок.

— Господин министр, говоря об нашей экономике, вы бы сказали, что стакан наполовину полон или наполовину пуст?
— Я бы сказал, что стакан украли.

Жить с ним было затруднительно, а вот выкрикивать, выдыхать, выцеловывать — легко.

Плюнем лирикой в душу грубой реальности!))