Arcanum

Самое страшное, когда ощутил: твердеет! Скорлупа проклятая образуется. Вместо души у меня теперь замечательное каменное яйцо.

У меня первый признак гриппа — это когда я начинаю себя жалеть.

— Я человек к гламуру отношения не имеющий, то есть ваш главный читатель. Так меня уже тошнит от этих караванов историй. Одно и то же, год за годом: сказка любви неизменно оканчивается мордобоем, дележкой имущества, судебными тяжбами за детей.

…Мир надо менять, — писала она Катьке. — В нем такие неуправляемые метаморфозы, которые мне лично нравятся все меньше.

Начни с того, что всех женщин заставь прочесть Гегеля с Марксом, и тебя ожидает слава.

— Все, в ком проглядывает хоть какая—то незаурядность, прошли трудный путь, — делает заявление М. — Я вот…
Дальше — невнятное бормотание, доносятся только обрывки: «…под лавкой в плацкарте спала, в тамбуре… Отчество меняла… Четыре паспорта…»

Вспоминаю разговор о своей «творческой натуре» и вновь осмысливаю банальную истину о том, что психические расстройства — это вариант нормы (или наоборот), думаю не о хрупкости своей психики, а о хрупкости граней ее оценок. Хочется написать: «от этой мысли становится тревожно», но тут же ловлю себя на том, что «тревога» — тоже признак не сахар.

Смотрю на эту бабу и приходит в голову, что она вся наполнена ханжеским прахом, который засыпал, год за годом, слой за слоем, покрывая органы чувств, разум, мораль.

Новый опыт. Его надо вбирать, запоминать, записывать, когда удается. Раз он послан тебе, его надо осмыслить.

Но по—любому, родители девчонку загубили. В голове пустота: ей не надо думать, где взять деньги на маракуйю и сапоги, она внушила себе, что ей трудно учиться. Пустоту надо чем—то заполнять, невозможно же сутками креститься и бить поклоны. Заполнила своей болезнью, через которую утверждается в своей самости. Холит ее, поливает бережно, как любимый цветок.