Arcanum

Но скорби в семье не было, как не было ее в стране. Были ожидания большой перемены, на которую еще несколько лет никто не смел надеяться, которая принесет… Свободу? В сущности, семья никогда не знала несвободы, кафкианство осознается лишь в сравнении. Счастье? А оно всегда было с ними. Не исчезало ни в двадцатые, ни в тридцатые, ни даже в войну. Они смеялись и ездили на дачи в электричках, играли в волейбол и в преферанс, радовались успехам детей…

— Предлагаю всем пойти на футбольное поле и устроить костер из дневников. А они пусть смотрят из окон! — в азарте принялась тормошить одноклассников Лена по завершении церемонии. У нее не было ненависти к школе, но почему бы не насолить напоследок учителям? Ощутить свободу, недосягаемость, неуязвимость, даже вседозволенность.
Учителя смотрели из окон, как десятиклассники прыгают около костерка, бросая в него дневники. Несмышленыши…

Пришел чешский кризис, семья по вечерам вновь вслушивалась в голоса западных радиостанций. Гуля думала, что войны все же не миновать. Она уже не выключала, как в раннем детстве, радио, чтобы война не пришла, это было бесполезно: в шкафу висела полевая форма отца с подшитым воротничком и стоял вещмешок с продуктами, упакованными согласно предписанию. Мобилизацию ожидали каждый день. «Бабуля и деда пережили две войны, мама с папой — одну, — размышляла Гуля по ночам. — В этой стране всегда войны… С другой стороны, их каждый раз как-то переживают, и мы переживем… Ведь не может быть, чтобы так все враз и кончилось».

— …все-таки главный смысл там в том, что человеку необходимо быть частью чего-то. Но не стада, понимаешь? Те, кто не задумывается, откуда и куда они идут, начинают оносороживаться. И спонтанно, для себя незаметно, сбиваются в стадо. Не одному же идти неизвестно куда, согласись.

Жизнь сделала полный круг. Страна сделала полный круг. Клетка распахнулась за десять лет до окончания прошлого века и этой истории, отпустив — или выпихнув — наследных принцесс в огромный океан ранее не ведомого мира, ставшего теперь миром их сыновей. Продолжает вертеться лишь колесо, в котором все бежит белка. Колесо, как и раньше, вертится, а зверек все бежит. Правда, это совсем другая белка, прежняя давно умерла…

— Ничто не сравнится с открытым океаном, — вздохнула Лена. — Ни море, ни залив на другой стороне Лонг Айленда. Скажи, кайф?
— Как всегда, почти никто не купается. Не ценят люди своего счастья. И волны великоваты, и вода холодновата… — откликнулся муж.
— Да, никто… Только crazy Russians.

Большинство иных семей жизнь разметала гораздо раньше, поколения послевоенных годов не знали, кем были их родители до революции, с трудом вспоминали, что у тех, кажется, были братья, сестры, теперь обитавшие неизвестно где. Да и собственные братья и сестры — не важно, жили ли в том же городе или остались в другом, — приезжая к родственникам по делам или в гости, казались призраками, заполнявшими дома хозяев невыразимой тоской и скукой. Поколение семидесятых относилось к приездам неведомых дядьев и теток как к непродолжительной неприятности, с которой требовалось считаться, раз уж родители их зазвали, а до поколения восьмидесятых дядья и тетки просто не дожили, и дети нового времени знать не знали их имена.

Ты должен стать финансистом или юристом. Даже врачом, хотя врачом ты, конечно, быть не хочешь. Ты же понимаешь, что конкуренция — это ценность, — твердила мать, не видя, что после слов «ты должен» сын отключился, а после слов «ты же понимаешь» в нем закипела бессильная злоба.

Наша главная задача — быть счастливыми самим, и это разумно. Только счастливый человек может дать что-то другим.

Эти мерзавцы римляне говорили: «Прожил семьдесят — жил семь». Видать, имели в виду, сколько сумел жить сейчас.