Arcanum

Никто из них палец о палец не стукнул, чтобы изменить окружающий мир или хотя бы понять его. Им всем в нем комфортно, они принимают его как данность, не задумываясь о существовании иных миров. Я могу мыть туалеты, ванные для них, я могу делиться с ними конфетами и куревом. Но я утратила способность им сострадать и помогать. Я пыталась этим заниматься в течение трех недель и уверилась, что им это не поможет, ибо просто не нужно.

Шмон у нас в палате проводится на скорую руку, и уже через пятнадцать минут в четвертой палате крики, там переворачивают матрацы, поднимают больных. У Оли Рваное Ухо находят булку с маком, с полой серединой. После четвертой переходят в третью и пятую одновременно.
— Лен, вы пока яблоки спрячьте, — говорит мне кроткая Лара. — В пакет сложите и в шкаф на плечики, а сверху свою кофту повесьте. Никогда не догадаются посмотреть… Я от детей всегда так прячу.

День откровений переходит в ночь сурка. В «салоне» — наркоши, которые засыпают лишь под утро, во второй надзорке всхлипы и мычания, в сестринской громкоголосое чаепитие с тортами. С потолка «салона» осыпаются кусочки штукатурки, крошечные тусклые плафоны покрыты коричневым налетом никотина, на недавно вымытом полу уже связочки волос, ошметки сигаретных пачек, в палате храпа нет, но четверо надсадно кашляют… Соседка-депресняк, накануне жевавшая банан, шоколад и еще что-то, а неделю назад игравшая без выражения «Лунную сонату», сидит за столом при свете полуперегоревшего ночника. Мечет в рот с двух рук — одна достает из пакета картофельные чипсы, вторая вытягивает из коробки профитроли, одну за другой…

На улицу не пускают, сегодня ко мне никто не придет. Вместо этого с высокой вероятностью лечащий, то бишь наблюдающий, врач, которая опять, черт ее побери, дежурит в субботу, вызовет меня для «разговора по душам». Как не показать ей, в какой астрал я вчера ушла? Не дать прочесть на лице ничего про темно-голубые, уходящие вверх ямы, закручивающие тела в острые зеленые искры? Эдак можно и до комиссии не дотянуть. «Я сошла с ума, какая досада!», как говорила Раневская. Надо позаниматься немецкой грамматикой. А вдруг это тоже признак душевного нездоровья?

А зачем истинной женщине равные права с мужчиной, когда у неё есть власть над ним?

Цели ей при такой красоте были не нужны. От них её красота перестала бы быть неземной.

Постоянно открываю новое, в том числе, и в себе. Крайне увлекательное занятие, до которого у таких, как ты, вечно занятых, руки не доходят.

В потухших глазах читается не предвкушение нового, а бремя уже познанного.

Мужчина — существо тонкое, требующее умения и понимания в обращении. «Играть на мне нельзя», — сказал Гамлет, однако, не взявшие ни одного урока, не сыгравшие ни одной гаммы ни на одном инструменте женщины терзают мужчин, удивляясь, почему те исторгают лишь омерзительные звуки. Далеко не все мужчины даже в умелых руках могут стать флейтой/

Олеша обратился к барменше:
— У Достоевского написано: «Вошел черт», и я верю. Эти напишут, — он показал на Симонова и собутыльников, — «Вошла официантка», а я не верю