Дурочка просыпалась раньше всех. Это уже после неё, позёвывая, поднималось июльское солнце. Почёсываясь, выходили на арену городских улиц дворники. Подтягивались к остановкам хмурые шахтёры, ворча на то, что — «как назавтра в первую смену, так с вечера обязательно напьёшься».
Дурочка спала в кустах аллеи на зимнем пальто, которое, проснувшись, она натягивала на себя поверх военного кителя. Её лицо всегда строгое и непроницаемое потемнело от грязи, на ногах была разная обувь: на правой — тапок, н…
… показать весь текст …

Мoй мaльчик переcтупил порог и сказал: «Я пришёл c жeной». Зa его спиной стояла маленькая, чёрненькая, испуганная девочка. «Это Оля, я её люблю, — прoдолжил сын, солидно прoпуская жену вперёд.
— Ладно, раз жeна, пусть проходит, — пролепетала я.
Они прошли, сeли на диван, cтали шептаться. Поглощённые друг другом, они вродe бы и не замечали меня. Мoй маленький рыцарь, гардемарин, мушкетёр преврaтил меня из мамы в свекровь.

— Сынoк, а как же футбол, у тебя ведь чемпионат мира на носу? — рoбко…
… показать весь текст …

Голова трещала. Ирка встала с постели, прикурила папиросу и, почесываясь, вышла во двор. Приставила руку козырьком ко лбу: солнце в зените. Ирка возвратилась в дом, шмякнулась к загаженному вчерашней гульбой столу, слила из всех стаканов выдох-нувшуюся водку, выпила. Заметно полегчало. Она распахнула окно и хрипло крикнула: «Женя! Женька!» Через минуту в калитку вбежала девочка, шестилетняя Иркина дочь.
— Мам, а я на похоронках была. Дедушка Сысоев умер, а бабушка его сидела-сидела и стала падат…
… показать весь текст …

Динозавры вовсе не вымерли.
Тихо дремлют и чешут пузики.
То прильнут к небесному вымени,
то земные жуют арбузики.

Травы мятные им — перинками,
Завернувшись в века, как в плащики,
Дремлют, лёжа к друг другу спинками
И посапывают, как ящерки.

Комната шесть квадратов,
Робкого счастья дом,
Лица от света спрятав,
Два грустных часа вдвоём.

Стонут на стенах тени,
Копируя стоны душ.
Тяжелый день понедельник,
Хороший ты чей-то муж!..

Празднуем праздник порознь,
Вшивой морали для,
Жена уберет мой волос
С куртки и скажет: «Б…ь!

Тихой и темной ночью
Стук поездов громче,
Пуще болит обожженный пальчик,
Ночью себя жальче.
Плачет пьяница под фонарем,
Церковный служка за алтарем,
Ассенизатора кляча
Вместе с возницей плачет.
У пьяницы дома больной пацан,
Служку мучат грехи прихожан,
Кляча плачет — что кляча,
Возница — что кляча плачет.
Тихо. Темно. Тревожно.
Бездьявольно. И безбожно…

Осудили вдову, что не стала для праха рабыней,
Что она в изголовье холма не осталась навеки рябиной,
К воронью не примкнула, чтоб вечно кружиться над тленом,
На кладбищенской глине не стерла до крови коленок,
Среди нищих у входа не села с протянутой дланью,
Не поела кутьи, лишь вина попросила в стакане.
Дома фото и книги его в сундуке схоронила,
Поломала все перья и вылила в землю чернила.
Ни слезы и ни всхлипа.
Спокойно расправила койку,
Расчесалась, умылась, легла,
Вскрыла вены —
И только.

Я вишу на одном волоске,
Я предчувствую — жизнь оборвётся.
Я за пазухой спрятала солнце
И таюсь от людей в уголке.

Если души у нас, как чулок,
Перед смертью чулок — наизнанку,
Единицы уходят, как Данко,
Остальные — как нА душу Бог…

Я за пазухой солнце держу,
Эгоизму предсмертному внемля:
Пусть оно не приходит на землю,
Если я-то с неё ухожу!
… показать весь текст …