Давно зима в моём окне,
А дуб листву никак не сбросит.
А дуб стоит, как на войне,
С непобедимой верой в осень.
Мой милый дуб, уже январь,
Уже метель тебя стегает!..
А дуб сияет, как янтарь,
Над поражёнными снегами.
За каждый держится листок
И не сдаёт своих в сраженьи.
И продлевает жизни срок,
Не признающей поражений.
И в том — великий оптимизм,
Геройство даже, в самом деле,
Небо июльское — звонкая бирюза,
бойкие чайки с рассветом о чём-то спорят.
Солнце, взбираясь повыше, слепит глаза.
Он обещает собаке пойти на море.
Вот, — говорит, — как закончим с тобой дела,
так прямиком обнимать золотистый берег.
Каждому слову подшаркивает метла,
ловко мелькая в руках —
и собака верит.
Жарко с утра.
Щиплет спину колючий пот.
Он усмехается — что же, потеть не плакать.
Туман в голове ведет к столкновению мыслей.
Точка зрения, что зрачок — может расширяться или сужаться.
Без неудач успех невкусен.
Не каждый язык нужен там, куда суется.
У одних людей взгляд во Вселенную, у других, в замочную скважину.
Себя жалеть, только портить.
И рад бы ошибиться, да не в чем.
Полнота жизни к лицу.
Все в жизни относительно — если не отнесешь, то и не получишь.
Не жди от людей того же, что они ждут от тебя.
Торжество разума — редкое явление на празднике жизни.
Мысль залетная, может и афоризм родить
Беда всегда приходит не с той стороны
Душа спотыкается не о камни, а о чужую тьму.
Свет внутри — единственное, что не сбивается с пути.
Подножка — это не конец пути, а проверка его прочности.
Тот, кто ранит душу, не знает, как она заживает.
Душа, пережившая падение, светит иначе — глубже.
Когда душу сбивают с ног, она учится летать.
Не каждый удар по душе — зло. Иногда это пробуждение.
Свет мой, не гасни. Даже если мир решит тебя потушить.
Приоделась берёза в лесу в листопадовый свитер,
Оголяя, как дева-блудница, ветвистые плечи,
Словно кто-то её пригласил посетить вместе Питер
И приятно вдвоём провести романтический вечер.
Раскрасавилась так, что вокруг все подножные травы
Враз распрямили спины, как гордые строгие стражи.
И ветра, позабыв про свои непокорные нравы,
Наслаждались часами с рассвета сентябрьским пейзажем.
И невинные ели в ежисто-мохнатых нарядах,
Как подружки, стояли поодаль, любуясь берёзой,
Согревая её иногда в час небесной прохлады,
Когда хлещут без устали сверху природные слёзы.
Свет мой, не гасни. Пускай не прочны
время и адреса.
Если б открылась небесная почта,
что бы ты написал?
Не торопи ни строки, ни абзаца, —
слишком болезнен шов.
Но если правда можно дозваться
тех, кто ушёл,
свет мой, пиши.
Не казнись, не думай,
будет и суть, и связь.
Знаешь, когда-то давно из шума
музыка родилась.
Прежде, чем слух ощутил неложный
До 31 августа я об осени не думаю. Да и зачем? Сентябрь нынче — как август, только в свитере. Листья ещё зелёные, воздух — с привкусом мороженого, а разговоры об осени — как попытка надеть пальто на пляже.
Осень, как и грусть, приходит не по расписанию. Она не в календаре, а в интонации, во взгляде, в том, как человек держит чашку. Пока в городе пахнет солнцем и асфальтом, говорить об осени — всё равно что обсуждать снег в июле: вроде бы можно, но зачем?
Сентябри пошли летние. И, может, это не климат, а мы сами стали дольше держаться за тепло. Осень теперь не приходит — её надо впустить. А пока — пусть подождёт за дверью, вместе с шарфом и стихами.
СЧАСТЬЕ
Счастье не только в присущей вам гордости,
В, данной Вс-вышним, бесспорной отваге —
В том ещё, чтоб не участвовать в подлости
Словом ли, делом ли иль на бумаге.
Не отрекаются, любя…
Эти слова написала врач в далёком 1944-м Дежурство в госпитале длилось 3 суток.
После утомительных дней врач отделения нейрохирургии Вероника Михайловна Тушнова, едва дойдя до дома, записала на клочке старой бумаги «Не отрекаются, любя…» И уснула. Ей было всего 33 года. Шёл 1944-й год.
Романс «Не отрекаются, любя…» на музыку Марка Минкова впервые прозвучал в 1976-м со сцены Московского драматического театра имени Пушкина. Вероника Тушнова его уже не услышала — её не стало…